Блог ИнРПК — все статьи и видео
1. Какую роль историческая память играет в формировании современной России? Что помогает стране сохранять преемственность, а что мешает объективно осмысливать прошлое?
Человечество всегда работает с памятью, отмечая те места, в которых нечто значимое произошло, сохраняя это в памяти поколений, выстраивая специальные ритуальные процедуры, которые позволяют эту память воспроизводить через поколение и через сотни лет. Безусловно, это чаще всего приурочено к великим драмам военных противостояний и к важным сюжетам священной истории. Смотрим ли мы на Индию, Египет, Грецию, Рим, Китай, на любую страну – всегда общество работает со своей памятью, фиксируя её разными способами.
Государство всегда обращалось к значимым событиям, оно всегда стремилось вынести их в публичное пространство с тем, чтобы это было общим пространством памяти народа. Современная ситуация отличается тем, что рефлексия, которая уже отработана и насыщена своей специфической терминологией, как проблематика политики памяти превратилась в очень жёсткий и очень опасный, слаборефлексируемый современным обществом инструмент. Осмысливая те практики, которые человечество использует для того, чтобы поддерживать идентичность сообществ, их преемственность и устойчивость во времени, в настоящее время мы видим, что произошло нечто интересное. Тема подается таким образом, что политика памяти — это всегда политика манипуляции. И в этом смысле вся проблематика, которую мы с вами будем видеть в академическом дискурсе, которая посвящена политике памяти, — это будет проблематика разоблачения правительства, разоблачения власти как манипулирующего памятью субъекта. Априори считается, что власть бесчеловечна, что её не интересует содержание памяти, её интересует исключительно инструментальная функция памяти, каким образом отвлечь, перефокусировать внимание, сплотить общество для решения своих, не имеющих к интересам народа задач.
Иначе говоря, преподносится всё так, что субъект во власти не имеет никаких мотивов заниматься памятью, кроме как мотивов корыстно-манипулятивных. В данном случае мы с вами имеем очень системную, продуманную систему мер по разрушению всего того, что власть пытается делать — иногда, действительно, манипулируя, но чаще двигаясь в русле естественных человеческих устремлений, — для того, чтобы сохранить память своего народа. Повторюсь, острие этой манипуляции направлено против власти и против её больших на данный момент усилий, чтобы работать с памятью и работать конструктивно, не исключая манипуляции. Безусловно, всегда есть очень большой разброс тех мотивов, с которыми люди идут в проведение тех или иных акций, в создание тех или иных текстов, в подготовку и проведение тех или иных мероприятий. Безусловно, диапазон всегда есть. Тем не менее, та атака, которая идет по линии политики памяти, представляет себя замысел, который должен полностью обнулить все усилия государства по работе с памятью, заранее признавая их недобросовестными, манипулятивными, направленными на негативные эффекты манипуляции нашим с вами сознанием, сознанием наших с вами детей и потомков. Поэтому, когда мы с вами говорим сейчас об исторической памяти, мы будем говорить, исходя из презумпции невиновности и добросовестности тех людей, которые стремятся эту память сохранить, которые стремятся углубить наши представления о событиях, о людях, о связях между событиями, пытаясь сделать это не как манипулятивное воздействие, а для подъема народного духа и обеспечения бытия нашего народа во времени.
Играет ли какую-то реальную роль историческая память в формирование современной России? И да, и нет. Пока политика памяти превалирует над политикой работы с будущим, наше общество проходит через очень тяжёлое пространство осознания 90-х и 00-х годов. Всё, что связано с политикой будущего, пока очень зыбко и не представляет из себя сколько-нибудь развернутого проекта. Поэтому сейчас, безусловно, память и политика памяти давлеет над политикой проектирования будущего. Пока мы не имеем сбалансированной системы, пока есть крен в сторону памяти, мы пытаемся себя собрать в каких-то отношениях и буквально соскрести, поскольку в целом ряде случаев наша память представляет из себя разорванные клочки. Связано это с тем, что мы пытаемся работать с прошлым, которое создавали в основном верующие люди и, не имея возможности в академическом дискурсе активно работать с проблематикой веры, с проблематикой духовной подосновы того, что происходило, заменяя все это словами психология, уходя тем самым от сложных категорий, которые описывали внутреннее пространство и внутренние побудительные мотивы тех людей, которых принято называть элитариями, а входить в побудительные мотивы тех, кого привычно называют массами или народом.
Мы не можем пробиться к внутренним планам, поскольку это требует специфической подготовки, которая ещё была у историков первой половины XX века, поскольку многие из них застали обучение закону Божьему, застали верующих и грамотных в отношении веры родителей, дедушек и бабушек. Поколение, которое пришло в 60-е, 70-е годы, формировалось в атеистическом пространстве, в присутствии небольшого количества людей, обративших своё внимание к вере, причём очень часто это было то, что мы называем, например, культурным православием или поисками некоторых мистических основ, иначе говоря, эти люди не имели систематической подготовки в вопросах веры. Соответственно, и анализ очень страдает, поскольку исследователь не владеет тем категориальным аппаратом, которым оперировали те люди, которых он изучает. И это качественный разрыв, т.к. очень трудно понять мотивацию тех, кто мучился вопросами веры, кто, даже покидая веру, делал это в результате очень тяжёлых, драматических внутренних переживаний, невозможности свести в одном поле наблюдаемые насилие, несправедливость, горести окружающих людей и тяжёлые события собственной жизни со Священным Писанием. Поэтому в формировании современной России память пока играет не ту роль, которую потенциально может играть. Необходимо наличие исследователей, компетентных в духовных вопросах. И кроме того, эта среда должна быть массовой, и она должна позволять обмен мнений на этой почве.
Безусловно, преемственность – это и есть функция памяти, но функция памяти опирается на преемственно и непрерывно существующие институты. Иначе говоря, определённые функции памяти, помимо всех остальных, которые связаны с управлением, сакральностью, исполняет, например, монархическая преемственность. Это институт памяти, который обеспечивает связанность системы из далёкого, глубокого прошлого, очень часто демонстративно играя в архаику, но связывая очень глубокие пласты нашей психики с нашей современностью. И когда мы видим в монархическом антураже некого венценосца – мужчину или женщину – который исполняет архаические обряды, при этом садится в самолёт, перемещается на сверхсовременных видах транспорта, это наглядно поддерживает эту систему связанности, как это ни странно. Те же функции выполняют и церковные, и религиозные организации – это преемственность, которая обеспечивается институционально.
Давайте задумаемся, что в нашей стране представляет собой настолько непрерывно существующий институт. И вот ответ на этот вопрос и будет частью того, что относится к ответу на этот вопрос. К числу преемственно существующих институтов обязательно надо отнести и вооружённые силы. Это одна из самых древних структур, которая к тому же оперирует специфическим категориальным аппаратом – оперирует им даже тогда, когда этот аппарат убирают из действующих уставов и других актов, регулирующих жизнь этой сложной общественной подсистемы.
На заседании Клуба Улица Правды Дмитрий Владимирович Роде впервые ввёл в оперативное пространство три категории: честь, слава, достоинство. Эти три категории – часть того словаря, который необходимо создать для того, чтобы работать эффективно, в том числе с памятью. Сейчас мы работаем с памятью, пользуясь категориальным аппаратом, который описывает, безусловно, социальные исторические реалии, но это не те категории, которые нам интересны, если мы хотим с вами создать нечто новое и опираться на те сегменты памяти, которые действительно позволят шагнуть в будущее, поскольку они действительно устойчивы.
Что нам мешает объективно осмысливать прошлое? Объективность в истории – достаточно сложная категория. Мешает нам и отсутствие культуры, которая требует подходить к каждому явлению с точки зрения принципа историзма, не модернизировать явления, не пытаться подогнать его под наши сиюминутные представления.
2. Почему в переломные исторические моменты Россия пытается обращаться к опыту предыдущих эпох? Какие исторические аналогии сегодня действительно полезны, а какие могут вводить в заблуждение?
Россия здесь не оригинальна, мы ведём себя точно так же, как ведет себя индивид, точно так же, как ведут себя другие страны, другие общности, которые пытаются самоопределиться в условиях кризисов. Когда рушится обиход, рушатся системы, ты пытаешься понять, что является вечным, что является постоянным, что является базовым для того, кто ты есть, ты пытаешься ответить на вопрос «кто я?». Любые попытки ответить на вопрос «кто я?» всегда обращаются к памяти, мы себя определяем всегда через функцию прошлого — какой путь я прошёл, кем я являюсь. И обращение к предыдущим эпохам для нас является нормальным поведенческим актом.
Другой вопрос, где заканчивается для нас с вами опыт предыдущих эпох? Чем отличается, например, наше с вами обращение к прошлому от тех попыток обращения к прошлому, которым может позволить себе, например, житель современной Греции или житель современной Франции. Мы с вами стоим на пороге очень серьёзной революции в нашем историческом знании, и эта революция связана с тем, что начинает резко «удревняться» та историческая эпоха, к которой мы с вами можем обратиться, работая со своей исторической идентичностью. Первый взрыв, безусловно, был связан с находками берестяных грамот, когда «заговорило» русское средневековье, когда оказалось, что люди были массово грамотны, и коммуникация письменным образом носила массовый характер. Это, безусловно, был взрыв в исторической науке, который заставил нас переосмыслить своё прошлое.
Но вот если мы сравниваем себя с греками и с французами, как глубоко они могут направлять своё зрение, по хронологии, работая со своей идентичностью, как глубоко может рвануть грек по вот этой временной шкале? Если мы будем с вами читать Платона, то это хорошо за тысячу лет до нашей эры. То есть грек может позволить себе обращаться, ища на историческом переломе ответ на вопрос «кто я?», на глубину трёх тысяч лет. Есть народы, которые могут позволить себе обзор пятитысячелетней истории.
Что можем позволить мы себе? И вот здесь ответ нам должна будет дать археология, культура и очень взвешенный подход. Если мы будем бросать свой взор на глубину полторы-две тысячи лет, то мы с вами окажемся в стране городов. Самой известной точкой этой страны для нас сейчас является Аркаим. Очень много спекуляций вокруг этой находки, но удивительно продвинутое общество, которое построило большое для тех времён поселение, которое по всем академическим формулам датировки старше Стоунхенджа, являющегося ровесником египетских пирамид. И эта глубина позволяет нам углубить свою идентичность.
С этим нужно грамотно работать. Здесь очень много натяжек, здесь очень много фантазий, которые не являются даже реконструкциями. И сталкивая с этим, хорошо образованный человек безусловно говорит, что это фантазия. Мы причиняем вред, когда такие натяжные реконструкции делаем из исторических событий, но сам по себе этот сложный объект и его датировка является объективной данностью, которая требует активного вовлечения этого материала в те учебные курсы, которые мы читаем, начиная со школы и заканчивая форматами «постдок». Нужно работать с глубиной.
Следующий, ещё более глубокий скачок по шкале времени. Если мы с вами обратим свой взор к Зарайску и посмотрим на этого удивительного зарайского бизона, то его датировали опять-таки строго академически 22 тысячами лет до нашей эры. Когда вы смотрите на совершенство этих линий, когда вы понимаете, что рука резчика – это рука человека, который не только что оторвался от палки-копалки, это не рука человека, который бродит, едва мыча, не имея раздельной речи. Само совершенство этого объекта говорит о том, что здесь было за 22 тысячи лет до нашей эры в центре исторической территории России. Прямо перед входом в Зарайский Кремль обнаружена эта стоянка, на которой был захоронен этот зарайский бизон. Посмотрите на него и примите это как часть памяти.
И вот в этой ситуации мы с вами обращаемся к тому, что у нас очень глубокая история. Меняется наше восприятие того, кем мы являемся. Мы – не тот народ, который можно обозначить в 5-7-м веках как некие племена, которые слонялись по среднерусской равнине и вели очень примитивный образ жизни. Почему я сказала, что мы на пороге революции? Археологический сезон 2026 года поразил всех, кто профессионально работает в этой сфере. Почему? Потому что рывок в нескольких технологиях, прежде всего в технологиях лидарного зрения, как условно можно назвать эту технологию, позволяет нам говорить о том, что наша земля довольно плотно застроена, что наша земля располагает интересными, пока ещё не идентифицированными, но очень сложными археологическими комплексами. Эта возможность видеть сквозь землю, фиксировать искусственное сооружение, пустоты ставит нас на порог переоткрытия нашей истории как пространства очень древней, высоко организованной социальной жизни. Поэтому то, чему мы обращаемся с вами в переломных моментах, не исчерпывается только теми засечками, которые относятся к «Повести временных лет», хотя безусловно и она очень интересна.
Какие аналогии действуют сегодня? Что рабочее, а что вводит в заблуждение? Аналогии искушают нас. Это способ мозга найти опору, и, действительно, опора часто оказывается ложной. Мы часто думаем, вот на что похожи современные события. Вот эта экзистенциальная битва, которая идёт сейчас? Безусловно, первая и самая простая аналогия — это Крымская война, там очень много сходного. Но нам больше поможет ситуация, которая последовала для нашей страны по окончании Первой мировой войны. Все мы знаем, что страну с разных сторон оккупировали наши бывшие союзники по Антанте, и многие из них представляли страны, у которых был свой счёт к советской власти, связанный с тем, что граждане или подданные этих стран лишились значимого имущества, в том числе форме инвестиций в основной капитал предприятий Российской империи.
И очень похожая ситуация с тем, что мы сейчас наблюдаем на территории Украины. То соглашение, на которое в конце концов придётся выйти, и та капитуляция, которая неизбежно будет подписана, всё равно будут сопровождаться решением вопроса о компенсациях за утраченную собственность. Так было и по итогам решения вопроса с интервенцией — не только военного, но и переговорного — и так будет сейчас. Пока не будет решён вопрос с тем, как и кому пойдёт возмещение, окончательного решения этой проблемы не будет.
Если мы смотрим на историю Гражданской войны, то приходится признать, что не только военные победы Красной армии позволили избавить страну от иностранных интервентов, но и те усилия, которые во многом оставались закулисными. Есть блестящая диссертационная работа, которая аргументированно доказывает тезис о том, что те концессии, которые советская власть выделяла иностранным поданным в 20-е годы, представляли из себя элемент возмещения тех потерь, которые понесли иностранные собственники после национализации, проведённой советской властью. Таким образом, и сейчас, пока не будут решены эти вопросы — не для всех собственников, а для той части, которая имеет доступ к переговорному процессу, — драматическая военная фаза не будет завершена. Все, что мы знаем сейчас о событиях Гражданской войны, говорит о том, что постоянно шли параллельные переговоры, которые для части собственников решали вопросы возмещения того, что они здесь потеряли в ходе национализации имущества. Так что эта аналогия мне представляется рабочей.
А вот что вводит в заблуждение, – и, с моей точки зрения, это очень опасная ситуация – так это история индустриализации, когда кажется, что всё же было разрушено тогда, и сейчас можно применить те технологии, которые тогда были применены, те средства стимулирования, которые тогда были применены и тоже получится. И здесь, с моей точки зрения, не работает ситуация аналогии, потому что там был совершенно другой пласт населения, который мог быть привлечён на стройке социализма в новое пространство индустриализации и восстановления производства нашей территории. Вот сейчас мы этого пласта людей не видим, его просто нет. Очень много проблем этих аналогий в том, что не учитывается главное – то, что получилось в 30-е годы, базировалось на безмерно героическом восстановлении народного хозяйства.
Нельзя обращать внимание на ложные аналогии, которые выстраиваются как фантазийные описания того, как и какими методами эти беспримерные трудовые подвиги нашего народа совершались. Упрощённые схемы, повторюсь, иногда абсолютно фантазийные, неподтверждаемые документами, искушают нас — давайте сделаем так же, вот же всё описано. Например, чтобы не быть голословной, расскажу про так называемый сталинский метод повышения эффективности. Из тех массивов документов, которые я изучила, те описания, которые в отношении этого метода существуют, не подтверждаются документально. Безусловно, технологии были, но они абсолютно не похожи на то, что выдаётся в качестве таковых технологий в той литературе, которой сейчас оперируют энтузиасты сталинских методов. Я бы сказала, что то, что было сделано, на самом деле гораздо сложнее и интереснее, чем то, в отношении чего вот эти фантазии существуют.
3. Какие уроки российской истории особенно важны для понимания нынешней международной обстановки?
Главный из них всё-таки связан с тем, что те силы, которые нам противостоят — иногда в режиме холодного противостояния, иногда в режиме горячего противостояния, — объективно заточены на то, чтобы разорвать нашу страну. Это их объективная потребность. Это не означает, что в элитных группах этих держав нет тех, кто предпочёл бы торговать и договариваться, но из поколения в поколение более сильными оказываются группы, которые не хотят эффекта вин-вин, а хотят жёсткого решения проблемы большой единой России.
4. Как избежать механического переноса прошлого на современные события? И чем опасны попытки такого переноса?
Избежать механического переноса прошлого только развитием каких-то исторических популяризационных проектов невозможно. Но эти переносы как раз и осуществляются в массовых популярных форматах. Из массовых форматов они перекачивают, к сожалению, и в форматы профессионального проектирования. Чтобы этого избежать, мы должны иметь очень большую инфраструктуру гуманитарного знания, которое в нашем случае существует очень разрозненно. Предлагать какие-то универсальные рецепты невозможно. Любая профессиональная реклама, любая профессиональная политическая пропагандистская деятельность никогда не работает с так называемой массой, она работает со специализированными профилями – и этот потребитель информационного продукта чётко описан как только один из сегментов социума. В соответствии с этим описанием строятся и технологии работы. Эти технологии учитывают особенности возраста, социальный профиль, место проживания, потому что оно очень сильно сказывается на том, как мы воспринимаем, как это ни странно.
5. Как сформировать у молодого поколения интерес к истории России, не сводя её изучение к запоминанию дат и событий?
Представьте, что вся мощь рекламы учитывает нашу специфику как потребителя и нас под каждый продукт профилируют. И когда мы говорим про историю, мы пока по-прежнему продолжаем, что называется, палить по площадям и работать с абстрактным усредненным субъектом, иногда называя его молодёжью. Но ведь любой педагог знает, что особенности восприятия у 7-летнего и 14-летнего различаются кардинально, соответственно, и методики работы в пространстве формирования интереса к истории России должны принципиально различаться, они должны учитывать возрастные и многие иные особенности восприятия, как сформировать у молодого поколения интерес к истории России. Не надо работать с массой, а нужно работать с конкретными, специализированными, профессионально описанными группами, и здесь нужны большие профессиональные работы, доступные в публичном поле. Я думаю, что работы по этим сюжетам есть.
Чтобы сформировать интерес к истории России, надо работать не с массой, а прицельно с выделенными группами. Второе и очень важное, работать не только с молодёжью, а со всеми возрастными группами, и нельзя упускать не тех, кого мы перестали считать молодёжью – с 35-40-летними. И чтобы сформировать интерес, нельзя ограничиваться словами, нужно использовать не пассивные формы. Нужно развивать и массово вводить в обиход археологические практики не только для студентов-историков, археологические практики нужно вводить для старшеклассников.
Что такое археологические раскопки? Это реальная работа, в которой ребята перемещаются в специфическое пространство, в котором они не пытаются выстроить отношения в каких-то имитационных формах, псевдоподвигах, которые придумывают при проведении разного рода тимбилдингов — это реальное дело. Археологические раскопки позволяют физически прикоснуться к истории своей страны и, кроме того, сделать большой вклад в её изучение. Археологические раскопки требуют много-много рук. Это и общение, которое выносится за пределы школы, и это реальное физическое соприкосновение с историей, и огромная помощь в очень важном для страны деле восстановления нашей глубокой истории. Поэтому дело, а не только слова и чтения, выход в активные формы работы.
6. Кто и как должен определять, что именно граждане обязаны знать о прошлом своей страны?
Это работа не историков. Чтобы понимать, что нужно знать, нужна хорошая, серьёзная фундаментальная наука, и она – причём не только у нас, но и у тех, кто нас атакует. Судя по тому, по каким сферам и как именно наносятся удары, я понимаю, что эти узловые точки были прекрасно определены не вчера и даже не позавчера. Поэтому работать с тем, что именно нужно знать, нужно на базе комплексной работы психологов. Нужно учитывать психологию восприятия, разных возрастных и социальных групп. Должны работать лингвисты, этнологи, социологи, и работа это должна сопровождаться мониторингом, причем не возложенным на учителей истории. Это очень большие и дорогие программы, и для того, чтобы они работали, они не должны быть самодеятельностью историков. У историка совершенно другой профиль задач и подготовки. Работа должна быть прицельной, сегментированной и объединяющей профессиональные знания и навыки целого ряда академических дисциплин.
7. Как говорить с людьми о сложных и противоречивых страницах российской истории? И возможно ли воспитание патриотизма без упрощения исторической картины?
Всё это относится и к вопросу о том, как говорить с людьми о сложных и противоречивых страницах российской истории. Если вас это интересует, вы можете посмотреть методические рекомендации, которые российское и историческое общество выпускают для учителей с разбором того, как давать в школе те или иные сложные и проблемные вопросы.Все методики в открытом доступе находятся на сайте Российского исторического общества.
Можно ли воспитать патриотизм без упрощения исторической картины? Я снова вернусь к своему тезису о том, что все зависит от того, с кем вы работаете. Соответственно, масштабы упрощения будут разными. Есть ещё один очень серьёзный компонент, о котором мы предпочитаем не говорить. Дело в том, что осознание того, что такое история, требует очень развитого воображения, готовности переноситься мысленно в другие эпохи, в другие климатические обстоятельства, которые менялись и на нашей среднерусской равнине, и на Урале, и на Дальнем Востоке. И когда мы переносимся на несколько веков, нам нужно развитое воображение. Второе – у большинства людей запрос на историческое знание формируется гораздо позже, чем это предполагается по школьной программе. Ребёнок-подросток может всё это выучить, если он обладает прилежанием, он может себя заставить, если вокруг него включены соответствующие мотиваторы. Но это знание стирается мгновенно, большинству людей оно в этом возрасте просто не нужно. Это не означает, что мы не должны учить, мы должны учить, но мы должны понимать, что, когда вы встречаете человека 25-30 лет и говорите себе, вот это ему не надо уже рассказывать, потому что он же это в школе всё изучил, это иллюзия. Это прошло, это растаяло, остались жалкие обрывки. Кроме того, если мы не давали очень серьёзную словесность и не учили древний язык, мы не включили очень важные сегменты, которые позволяют помещать во внутреннее пространство историческое знание в связи с языком. Если мы с вами не додали языка, если мы не погрузили сначала ребёнка, а потом подростка в пространство древнерусской речи, то ожидать чего-то объёмного в 25-30 лет очень сложно.
Когда мы работаем уже со взрослыми людьми, нам не хватает, как правило, знания географии, особенно экономической. Все контурные карты, которые мы заполняем, все обозначения полезных ископаемых, которые мы учимся размещать, в качестве источника информации для нас слабо соотносится с пониманием того, зачем это нужно. Между тем, когда мы с вами фактически пролетаем в школе мимо географии, мы с вами пролетаем мимо большого объема экономических процессов, которые во многом задают те или иные процессы истории. Я уже не говорю про то, что поскольку мы с вами не читаем всерьёз Священное Писание, то не понимаем и значительного объема того, что происходит в духовной жизни.
Так что мы обречены на то, чтобы давать упрощенную картину, потому что нет опорной зоны в языке, в культуре, в экономике, в экономической географии. И кроме того, не хватает опорной конструкции, связанной с духовной жизнью общества. Мы читаем про литературу, мы рассказываем про композиторов, про архитектуру и так далее. А то, что архитектор проектировал проекцию Иерусалимского храма на Земле, ну вот тут приходится все время оперировать упрощенными моделями. Мы говорим только о признаках стилей барокко и классицизма, а вся сложная философско-духовная конструкция не может быть дана, просто потому что нет подпирающих знаний. Поэтому в подавляющем большинстве случаев мы с вами работаем с упрощенной исторической картиной.
8. Что сегодня означает патриотизм для молодого человека? Должен ли он основываться на знании истории, личной ответственности или участии в жизни страны?
Для меня молодые люди очень и очень разные. Есть удивительный порыв в патриотическое декоративно-прикладное искусство, которое стремится искать новый язык, а может быть, уже и выработало его. Есть поразительные выставки. И интересные события в культурной жизни происходят не только в Москве. Встречаются очень насыщенные программы в части, касающейся духовной живописи, перспектив росписи храмов.И то, что связано с воинским подвигом – не только в истории, но и сегодня – и опять же в тесной связи с христианскими и духовными мотивами как таковыми. Я вижу связку патриотизма и духовности – причём именно в религиозной форме, традиционной для нашей страны.
Должен ли патриотизм основываться на знании истории, личной ответственности или участии в жизни страны? Безусловно.
9. Как научить людей отличать достоверные исторические сведения от мифов и манипуляций? Какие навыки для этого необходимы?
Если вам специально не давали пропагандистскую подготовку, то очень сложно, потому что нужно понимать признаки специализированной упаковки информации, нужно видеть признаки того, что смещен акцент и фокус. Дело не только в том, что вы должны хорошо знать историческую проблематику, в отношении которой нужен такой разбор. Далеко не все должны быть профессиональными историками, чтобы чисто профессионально зафиксировать манипулятивную перифокусировку. Нужно очень хорошо знать конкретную область.
Есть формальные приемы, которые показывались в некоторых проектах - развёртки полных съёмок и того, где произведена чисто техническая манипуляция с содержанием, подменены фотографии, использованы фотографии вообще из других стран, из других событий. Есть чисто технические приемы, которым можно научить. Все они связаны с тем, что называется источниковедением. Свой набор приёмов для каждого вида источника, свой набор приёмов для чтения воспоминаний, свой набор приёмов, когда мы видим кино, фото, документы и т.д. Здесь нужна профессиональная подготовка. Ничего фантастического.
10. Почему людям, особенно молодым, кажется, что история не имеет отношения к их повседневной жизни? Как показать связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором?
Именно потому, что в большинстве случаев мы созреваем несколько позже. Это не значит, что нет тех, кто буквально с 7-8 лет, увлечён историей. Но в основном молодым кажется, что история не имеет отношения к их повседневной жизни потому, что для человека еще не настал этап интереса к этому.
А вторая причина в том, что задачи, довлеющие именно в молодом возрасте, достаточно энергоёмки и берут очень много внимания. В том числе и задачи, связанные с тем, чтобы найти того, кто тебя понимает, кто тебя будет любить и кого ты будешь любить. Это поглощает огромную часть всей сферы внимания, которое у человека в этом возрасте есть. Но это нормальные установочные компоненты, которые запрограммированы в нашей биологической и психической природе.
Как показать связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором? Я не сторонница того, чтобы применять универсальные технологии. Есть ситуации, в которых людей захватит тайны и интрига. И мы видим, как эти сообщества нестихийно возникают.
Люди приходят в историю не только через формальное знание. Люди приходят в историю через странные, парадоксальные явления, с которыми они сталкиваются, когда видят, что фундаменты древних зданий настолько странные, настолько не соответствует нашему привычному опыту, что возникают идеи этих закопанных городов. Люди приходят в интерес к истории через любовь к пению, поездкам с друзьями на реставрационные работы, через изучение приёмов реставрации. Из досуговой деятельности это превращается в нечто сущностное. И очень разные пути – люди через малое входят в большое, а кто-то через большое входит в малое, самое сокровенное.
Поэтому связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором мы можем показать разными путями, приноравливаясь к той индивидуальности, с которой имеем дело.
11. Может ли историческая память стать основой единства общества? Что для этого нужно?
Только лишь историческая память не может выступать в качестве базы единства. Это один из базовых компонентов, но он должен существовать в единстве с двумя другими. Помимо исторической памяти, это живой дух, который находится в материальном пространстве, не только в событийном ряду. Живой дух, который строит себя как человек и себя как народ. Это живая духовная работа. И третьим компонентом я бы определила красоту. Красота может быть той частью триединой основы единства общества. Где нет красоты, там нет правды. А наш народ – и про красоту, и про правду, это базовые параметры.
В этом триединстве историческая память может работать и исполнять созидательную, а не консервирующую роль. Там, где мы только замыкаемся на исторической памяти, мы упираемся всё равно в то, что начинаем ею манипулировать, чтобы она нам заместила всё остальное.
12. Что важнее для будущего страны: сохранить исторические традиции, научиться переосмысливать их в новых условиях или искать что-то новое?
Но здесь как раз формула триединства. Мы должны сохранять, мы должны переосмысливать их в новых условиях, и искать то новое, что рождается постоянно здесь и сейчас. Должны оставлять пространство для нового, которое, будучи непривычным, нами отторгается. А вот если мы идём и используем исторический опыт, понимая, что иногда тяжёлые драматические события прокладывали путь в будущее, то мы будем готовы принимать и новое, которое очень часто несимпатично, некомфортно, которое рушит то сложившееся, во что вложен наш труд, годы жизни, человеческие связи, заставляет выйти из зоны того, что мы честным трудом наработали. И в этом смысле оно очень часто антипатично. Оно ломает наши труды. Но вот непривязанность к этим трудам и позволяет нам быть в истории – быть вчера, быть сегодня, быть завтра. Спасибо за внимание.
1. Какую роль историческая память играет в формировании современной России? Что помогает стране сохранять преемственность, а что мешает объективно осмысливать прошлое?
Человечество всегда работает с памятью, отмечая те места, в которых нечто значимое произошло, сохраняя это в памяти поколений, выстраивая специальные ритуальные процедуры, которые позволяют эту память воспроизводить через поколение и через сотни лет. Безусловно, это чаще всего приурочено к великим драмам военных противостояний и к важным сюжетам священной истории. Смотрим ли мы на Индию, Египет, Грецию, Рим, Китай, на любую страну – всегда общество работает со своей памятью, фиксируя её разными способами.
Государство всегда обращалось к значимым событиям, оно всегда стремилось вынести их в публичное пространство с тем, чтобы это было общим пространством памяти народа. Современная ситуация отличается тем, что рефлексия, которая уже отработана и насыщена своей специфической терминологией, как проблематика политики памяти превратилась в очень жёсткий и очень опасный, слаборефлексируемый современным обществом инструмент. Осмысливая те практики, которые человечество использует для того, чтобы поддерживать идентичность сообществ, их преемственность и устойчивость во времени, в настоящее время мы видим, что произошло нечто интересное. Тема подается таким образом, что политика памяти — это всегда политика манипуляции. И в этом смысле вся проблематика, которую мы с вами будем видеть в академическом дискурсе, которая посвящена политике памяти, — это будет проблематика разоблачения правительства, разоблачения власти как манипулирующего памятью субъекта. Априори считается, что власть бесчеловечна, что её не интересует содержание памяти, её интересует исключительно инструментальная функция памяти, каким образом отвлечь, перефокусировать внимание, сплотить общество для решения своих, не имеющих к интересам народа задач.
Иначе говоря, преподносится всё так, что субъект во власти не имеет никаких мотивов заниматься памятью, кроме как мотивов корыстно-манипулятивных. В данном случае мы с вами имеем очень системную, продуманную систему мер по разрушению всего того, что власть пытается делать — иногда, действительно, манипулируя, но чаще двигаясь в русле естественных человеческих устремлений, — для того, чтобы сохранить память своего народа. Повторюсь, острие этой манипуляции направлено против власти и против её больших на данный момент усилий, чтобы работать с памятью и работать конструктивно, не исключая манипуляции. Безусловно, всегда есть очень большой разброс тех мотивов, с которыми люди идут в проведение тех или иных акций, в создание тех или иных текстов, в подготовку и проведение тех или иных мероприятий. Безусловно, диапазон всегда есть. Тем не менее, та атака, которая идет по линии политики памяти, представляет себя замысел, который должен полностью обнулить все усилия государства по работе с памятью, заранее признавая их недобросовестными, манипулятивными, направленными на негативные эффекты манипуляции нашим с вами сознанием, сознанием наших с вами детей и потомков. Поэтому, когда мы с вами говорим сейчас об исторической памяти, мы будем говорить, исходя из презумпции невиновности и добросовестности тех людей, которые стремятся эту память сохранить, которые стремятся углубить наши представления о событиях, о людях, о связях между событиями, пытаясь сделать это не как манипулятивное воздействие, а для подъема народного духа и обеспечения бытия нашего народа во времени.
Играет ли какую-то реальную роль историческая память в формирование современной России? И да, и нет. Пока политика памяти превалирует над политикой работы с будущим, наше общество проходит через очень тяжёлое пространство осознания 90-х и 00-х годов. Всё, что связано с политикой будущего, пока очень зыбко и не представляет из себя сколько-нибудь развернутого проекта. Поэтому сейчас, безусловно, память и политика памяти давлеет над политикой проектирования будущего. Пока мы не имеем сбалансированной системы, пока есть крен в сторону памяти, мы пытаемся себя собрать в каких-то отношениях и буквально соскрести, поскольку в целом ряде случаев наша память представляет из себя разорванные клочки. Связано это с тем, что мы пытаемся работать с прошлым, которое создавали в основном верующие люди и, не имея возможности в академическом дискурсе активно работать с проблематикой веры, с проблематикой духовной подосновы того, что происходило, заменяя все это словами психология, уходя тем самым от сложных категорий, которые описывали внутреннее пространство и внутренние побудительные мотивы тех людей, которых принято называть элитариями, а входить в побудительные мотивы тех, кого привычно называют массами или народом.
Мы не можем пробиться к внутренним планам, поскольку это требует специфической подготовки, которая ещё была у историков первой половины XX века, поскольку многие из них застали обучение закону Божьему, застали верующих и грамотных в отношении веры родителей, дедушек и бабушек. Поколение, которое пришло в 60-е, 70-е годы, формировалось в атеистическом пространстве, в присутствии небольшого количества людей, обративших своё внимание к вере, причём очень часто это было то, что мы называем, например, культурным православием или поисками некоторых мистических основ, иначе говоря, эти люди не имели систематической подготовки в вопросах веры. Соответственно, и анализ очень страдает, поскольку исследователь не владеет тем категориальным аппаратом, которым оперировали те люди, которых он изучает. И это качественный разрыв, т.к. очень трудно понять мотивацию тех, кто мучился вопросами веры, кто, даже покидая веру, делал это в результате очень тяжёлых, драматических внутренних переживаний, невозможности свести в одном поле наблюдаемые насилие, несправедливость, горести окружающих людей и тяжёлые события собственной жизни со Священным Писанием. Поэтому в формировании современной России память пока играет не ту роль, которую потенциально может играть. Необходимо наличие исследователей, компетентных в духовных вопросах. И кроме того, эта среда должна быть массовой, и она должна позволять обмен мнений на этой почве.
Безусловно, преемственность – это и есть функция памяти, но функция памяти опирается на преемственно и непрерывно существующие институты. Иначе говоря, определённые функции памяти, помимо всех остальных, которые связаны с управлением, сакральностью, исполняет, например, монархическая преемственность. Это институт памяти, который обеспечивает связанность системы из далёкого, глубокого прошлого, очень часто демонстративно играя в архаику, но связывая очень глубокие пласты нашей психики с нашей современностью. И когда мы видим в монархическом антураже некого венценосца – мужчину или женщину – который исполняет архаические обряды, при этом садится в самолёт, перемещается на сверхсовременных видах транспорта, это наглядно поддерживает эту систему связанности, как это ни странно. Те же функции выполняют и церковные, и религиозные организации – это преемственность, которая обеспечивается институционально.
Давайте задумаемся, что в нашей стране представляет собой настолько непрерывно существующий институт. И вот ответ на этот вопрос и будет частью того, что относится к ответу на этот вопрос. К числу преемственно существующих институтов обязательно надо отнести и вооружённые силы. Это одна из самых древних структур, которая к тому же оперирует специфическим категориальным аппаратом – оперирует им даже тогда, когда этот аппарат убирают из действующих уставов и других актов, регулирующих жизнь этой сложной общественной подсистемы.
На заседании Клуба Улица Правды Дмитрий Владимирович Роде впервые ввёл в оперативное пространство три категории: честь, слава, достоинство. Эти три категории – часть того словаря, который необходимо создать для того, чтобы работать эффективно, в том числе с памятью. Сейчас мы работаем с памятью, пользуясь категориальным аппаратом, который описывает, безусловно, социальные исторические реалии, но это не те категории, которые нам интересны, если мы хотим с вами создать нечто новое и опираться на те сегменты памяти, которые действительно позволят шагнуть в будущее, поскольку они действительно устойчивы.
Что нам мешает объективно осмысливать прошлое? Объективность в истории – достаточно сложная категория. Мешает нам и отсутствие культуры, которая требует подходить к каждому явлению с точки зрения принципа историзма, не модернизировать явления, не пытаться подогнать его под наши сиюминутные представления.
2. Почему в переломные исторические моменты Россия пытается обращаться к опыту предыдущих эпох? Какие исторические аналогии сегодня действительно полезны, а какие могут вводить в заблуждение?
Россия здесь не оригинальна, мы ведём себя точно так же, как ведет себя индивид, точно так же, как ведут себя другие страны, другие общности, которые пытаются самоопределиться в условиях кризисов. Когда рушится обиход, рушатся системы, ты пытаешься понять, что является вечным, что является постоянным, что является базовым для того, кто ты есть, ты пытаешься ответить на вопрос «кто я?». Любые попытки ответить на вопрос «кто я?» всегда обращаются к памяти, мы себя определяем всегда через функцию прошлого — какой путь я прошёл, кем я являюсь. И обращение к предыдущим эпохам для нас является нормальным поведенческим актом.
Другой вопрос, где заканчивается для нас с вами опыт предыдущих эпох? Чем отличается, например, наше с вами обращение к прошлому от тех попыток обращения к прошлому, которым может позволить себе, например, житель современной Греции или житель современной Франции. Мы с вами стоим на пороге очень серьёзной революции в нашем историческом знании, и эта революция связана с тем, что начинает резко «удревняться» та историческая эпоха, к которой мы с вами можем обратиться, работая со своей исторической идентичностью. Первый взрыв, безусловно, был связан с находками берестяных грамот, когда «заговорило» русское средневековье, когда оказалось, что люди были массово грамотны, и коммуникация письменным образом носила массовый характер. Это, безусловно, был взрыв в исторической науке, который заставил нас переосмыслить своё прошлое.
Но вот если мы сравниваем себя с греками и с французами, как глубоко они могут направлять своё зрение, по хронологии, работая со своей идентичностью, как глубоко может рвануть грек по вот этой временной шкале? Если мы будем с вами читать Платона, то это хорошо за тысячу лет до нашей эры. То есть грек может позволить себе обращаться, ища на историческом переломе ответ на вопрос «кто я?», на глубину трёх тысяч лет. Есть народы, которые могут позволить себе обзор пятитысячелетней истории.
Что можем позволить мы себе? И вот здесь ответ нам должна будет дать археология, культура и очень взвешенный подход. Если мы будем бросать свой взор на глубину полторы-две тысячи лет, то мы с вами окажемся в стране городов. Самой известной точкой этой страны для нас сейчас является Аркаим. Очень много спекуляций вокруг этой находки, но удивительно продвинутое общество, которое построило большое для тех времён поселение, которое по всем академическим формулам датировки старше Стоунхенджа, являющегося ровесником египетских пирамид. И эта глубина позволяет нам углубить свою идентичность.
С этим нужно грамотно работать. Здесь очень много натяжек, здесь очень много фантазий, которые не являются даже реконструкциями. И сталкивая с этим, хорошо образованный человек безусловно говорит, что это фантазия. Мы причиняем вред, когда такие натяжные реконструкции делаем из исторических событий, но сам по себе этот сложный объект и его датировка является объективной данностью, которая требует активного вовлечения этого материала в те учебные курсы, которые мы читаем, начиная со школы и заканчивая форматами «постдок». Нужно работать с глубиной.
Следующий, ещё более глубокий скачок по шкале времени. Если мы с вами обратим свой взор к Зарайску и посмотрим на этого удивительного зарайского бизона, то его датировали опять-таки строго академически 22 тысячами лет до нашей эры. Когда вы смотрите на совершенство этих линий, когда вы понимаете, что рука резчика – это рука человека, который не только что оторвался от палки-копалки, это не рука человека, который бродит, едва мыча, не имея раздельной речи. Само совершенство этого объекта говорит о том, что здесь было за 22 тысячи лет до нашей эры в центре исторической территории России. Прямо перед входом в Зарайский Кремль обнаружена эта стоянка, на которой был захоронен этот зарайский бизон. Посмотрите на него и примите это как часть памяти.
И вот в этой ситуации мы с вами обращаемся к тому, что у нас очень глубокая история. Меняется наше восприятие того, кем мы являемся. Мы – не тот народ, который можно обозначить в 5-7-м веках как некие племена, которые слонялись по среднерусской равнине и вели очень примитивный образ жизни. Почему я сказала, что мы на пороге революции? Археологический сезон 2026 года поразил всех, кто профессионально работает в этой сфере. Почему? Потому что рывок в нескольких технологиях, прежде всего в технологиях лидарного зрения, как условно можно назвать эту технологию, позволяет нам говорить о том, что наша земля довольно плотно застроена, что наша земля располагает интересными, пока ещё не идентифицированными, но очень сложными археологическими комплексами. Эта возможность видеть сквозь землю, фиксировать искусственное сооружение, пустоты ставит нас на порог переоткрытия нашей истории как пространства очень древней, высоко организованной социальной жизни. Поэтому то, чему мы обращаемся с вами в переломных моментах, не исчерпывается только теми засечками, которые относятся к «Повести временных лет», хотя безусловно и она очень интересна.
Какие аналогии действуют сегодня? Что рабочее, а что вводит в заблуждение? Аналогии искушают нас. Это способ мозга найти опору, и, действительно, опора часто оказывается ложной. Мы часто думаем, вот на что похожи современные события. Вот эта экзистенциальная битва, которая идёт сейчас? Безусловно, первая и самая простая аналогия — это Крымская война, там очень много сходного. Но нам больше поможет ситуация, которая последовала для нашей страны по окончании Первой мировой войны. Все мы знаем, что страну с разных сторон оккупировали наши бывшие союзники по Антанте, и многие из них представляли страны, у которых был свой счёт к советской власти, связанный с тем, что граждане или подданные этих стран лишились значимого имущества, в том числе форме инвестиций в основной капитал предприятий Российской империи.
И очень похожая ситуация с тем, что мы сейчас наблюдаем на территории Украины. То соглашение, на которое в конце концов придётся выйти, и та капитуляция, которая неизбежно будет подписана, всё равно будут сопровождаться решением вопроса о компенсациях за утраченную собственность. Так было и по итогам решения вопроса с интервенцией — не только военного, но и переговорного — и так будет сейчас. Пока не будет решён вопрос с тем, как и кому пойдёт возмещение, окончательного решения этой проблемы не будет.
Если мы смотрим на историю Гражданской войны, то приходится признать, что не только военные победы Красной армии позволили избавить страну от иностранных интервентов, но и те усилия, которые во многом оставались закулисными. Есть блестящая диссертационная работа, которая аргументированно доказывает тезис о том, что те концессии, которые советская власть выделяла иностранным поданным в 20-е годы, представляли из себя элемент возмещения тех потерь, которые понесли иностранные собственники после национализации, проведённой советской властью. Таким образом, и сейчас, пока не будут решены эти вопросы — не для всех собственников, а для той части, которая имеет доступ к переговорному процессу, — драматическая военная фаза не будет завершена. Все, что мы знаем сейчас о событиях Гражданской войны, говорит о том, что постоянно шли параллельные переговоры, которые для части собственников решали вопросы возмещения того, что они здесь потеряли в ходе национализации имущества. Так что эта аналогия мне представляется рабочей.
А вот что вводит в заблуждение, – и, с моей точки зрения, это очень опасная ситуация – так это история индустриализации, когда кажется, что всё же было разрушено тогда, и сейчас можно применить те технологии, которые тогда были применены, те средства стимулирования, которые тогда были применены и тоже получится. И здесь, с моей точки зрения, не работает ситуация аналогии, потому что там был совершенно другой пласт населения, который мог быть привлечён на стройке социализма в новое пространство индустриализации и восстановления производства нашей территории. Вот сейчас мы этого пласта людей не видим, его просто нет. Очень много проблем этих аналогий в том, что не учитывается главное – то, что получилось в 30-е годы, базировалось на безмерно героическом восстановлении народного хозяйства.
Нельзя обращать внимание на ложные аналогии, которые выстраиваются как фантазийные описания того, как и какими методами эти беспримерные трудовые подвиги нашего народа совершались. Упрощённые схемы, повторюсь, иногда абсолютно фантазийные, неподтверждаемые документами, искушают нас — давайте сделаем так же, вот же всё описано. Например, чтобы не быть голословной, расскажу про так называемый сталинский метод повышения эффективности. Из тех массивов документов, которые я изучила, те описания, которые в отношении этого метода существуют, не подтверждаются документально. Безусловно, технологии были, но они абсолютно не похожи на то, что выдаётся в качестве таковых технологий в той литературе, которой сейчас оперируют энтузиасты сталинских методов. Я бы сказала, что то, что было сделано, на самом деле гораздо сложнее и интереснее, чем то, в отношении чего вот эти фантазии существуют.
3. Какие уроки российской истории особенно важны для понимания нынешней международной обстановки?
Главный из них всё-таки связан с тем, что те силы, которые нам противостоят — иногда в режиме холодного противостояния, иногда в режиме горячего противостояния, — объективно заточены на то, чтобы разорвать нашу страну. Это их объективная потребность. Это не означает, что в элитных группах этих держав нет тех, кто предпочёл бы торговать и договариваться, но из поколения в поколение более сильными оказываются группы, которые не хотят эффекта вин-вин, а хотят жёсткого решения проблемы большой единой России.
4. Как избежать механического переноса прошлого на современные события? И чем опасны попытки такого переноса?
Избежать механического переноса прошлого только развитием каких-то исторических популяризационных проектов невозможно. Но эти переносы как раз и осуществляются в массовых популярных форматах. Из массовых форматов они перекачивают, к сожалению, и в форматы профессионального проектирования. Чтобы этого избежать, мы должны иметь очень большую инфраструктуру гуманитарного знания, которое в нашем случае существует очень разрозненно. Предлагать какие-то универсальные рецепты невозможно. Любая профессиональная реклама, любая профессиональная политическая пропагандистская деятельность никогда не работает с так называемой массой, она работает со специализированными профилями – и этот потребитель информационного продукта чётко описан как только один из сегментов социума. В соответствии с этим описанием строятся и технологии работы. Эти технологии учитывают особенности возраста, социальный профиль, место проживания, потому что оно очень сильно сказывается на том, как мы воспринимаем, как это ни странно.
5. Как сформировать у молодого поколения интерес к истории России, не сводя её изучение к запоминанию дат и событий?
Представьте, что вся мощь рекламы учитывает нашу специфику как потребителя и нас под каждый продукт профилируют. И когда мы говорим про историю, мы пока по-прежнему продолжаем, что называется, палить по площадям и работать с абстрактным усредненным субъектом, иногда называя его молодёжью. Но ведь любой педагог знает, что особенности восприятия у 7-летнего и 14-летнего различаются кардинально, соответственно, и методики работы в пространстве формирования интереса к истории России должны принципиально различаться, они должны учитывать возрастные и многие иные особенности восприятия, как сформировать у молодого поколения интерес к истории России. Не надо работать с массой, а нужно работать с конкретными, специализированными, профессионально описанными группами, и здесь нужны большие профессиональные работы, доступные в публичном поле. Я думаю, что работы по этим сюжетам есть.
Чтобы сформировать интерес к истории России, надо работать не с массой, а прицельно с выделенными группами. Второе и очень важное, работать не только с молодёжью, а со всеми возрастными группами, и нельзя упускать не тех, кого мы перестали считать молодёжью – с 35-40-летними. И чтобы сформировать интерес, нельзя ограничиваться словами, нужно использовать не пассивные формы. Нужно развивать и массово вводить в обиход археологические практики не только для студентов-историков, археологические практики нужно вводить для старшеклассников.
Что такое археологические раскопки? Это реальная работа, в которой ребята перемещаются в специфическое пространство, в котором они не пытаются выстроить отношения в каких-то имитационных формах, псевдоподвигах, которые придумывают при проведении разного рода тимбилдингов — это реальное дело. Археологические раскопки позволяют физически прикоснуться к истории своей страны и, кроме того, сделать большой вклад в её изучение. Археологические раскопки требуют много-много рук. Это и общение, которое выносится за пределы школы, и это реальное физическое соприкосновение с историей, и огромная помощь в очень важном для страны деле восстановления нашей глубокой истории. Поэтому дело, а не только слова и чтения, выход в активные формы работы.
6. Кто и как должен определять, что именно граждане обязаны знать о прошлом своей страны?
Это работа не историков. Чтобы понимать, что нужно знать, нужна хорошая, серьёзная фундаментальная наука, и она – причём не только у нас, но и у тех, кто нас атакует. Судя по тому, по каким сферам и как именно наносятся удары, я понимаю, что эти узловые точки были прекрасно определены не вчера и даже не позавчера. Поэтому работать с тем, что именно нужно знать, нужно на базе комплексной работы психологов. Нужно учитывать психологию восприятия, разных возрастных и социальных групп. Должны работать лингвисты, этнологи, социологи, и работа это должна сопровождаться мониторингом, причем не возложенным на учителей истории. Это очень большие и дорогие программы, и для того, чтобы они работали, они не должны быть самодеятельностью историков. У историка совершенно другой профиль задач и подготовки. Работа должна быть прицельной, сегментированной и объединяющей профессиональные знания и навыки целого ряда академических дисциплин.
7. Как говорить с людьми о сложных и противоречивых страницах российской истории? И возможно ли воспитание патриотизма без упрощения исторической картины?
Всё это относится и к вопросу о том, как говорить с людьми о сложных и противоречивых страницах российской истории. Если вас это интересует, вы можете посмотреть методические рекомендации, которые российское и историческое общество выпускают для учителей с разбором того, как давать в школе те или иные сложные и проблемные вопросы.Все методики в открытом доступе находятся на сайте Российского исторического общества.
Можно ли воспитать патриотизм без упрощения исторической картины? Я снова вернусь к своему тезису о том, что все зависит от того, с кем вы работаете. Соответственно, масштабы упрощения будут разными. Есть ещё один очень серьёзный компонент, о котором мы предпочитаем не говорить. Дело в том, что осознание того, что такое история, требует очень развитого воображения, готовности переноситься мысленно в другие эпохи, в другие климатические обстоятельства, которые менялись и на нашей среднерусской равнине, и на Урале, и на Дальнем Востоке. И когда мы переносимся на несколько веков, нам нужно развитое воображение. Второе – у большинства людей запрос на историческое знание формируется гораздо позже, чем это предполагается по школьной программе. Ребёнок-подросток может всё это выучить, если он обладает прилежанием, он может себя заставить, если вокруг него включены соответствующие мотиваторы. Но это знание стирается мгновенно, большинству людей оно в этом возрасте просто не нужно. Это не означает, что мы не должны учить, мы должны учить, но мы должны понимать, что, когда вы встречаете человека 25-30 лет и говорите себе, вот это ему не надо уже рассказывать, потому что он же это в школе всё изучил, это иллюзия. Это прошло, это растаяло, остались жалкие обрывки. Кроме того, если мы не давали очень серьёзную словесность и не учили древний язык, мы не включили очень важные сегменты, которые позволяют помещать во внутреннее пространство историческое знание в связи с языком. Если мы с вами не додали языка, если мы не погрузили сначала ребёнка, а потом подростка в пространство древнерусской речи, то ожидать чего-то объёмного в 25-30 лет очень сложно.
Когда мы работаем уже со взрослыми людьми, нам не хватает, как правило, знания географии, особенно экономической. Все контурные карты, которые мы заполняем, все обозначения полезных ископаемых, которые мы учимся размещать, в качестве источника информации для нас слабо соотносится с пониманием того, зачем это нужно. Между тем, когда мы с вами фактически пролетаем в школе мимо географии, мы с вами пролетаем мимо большого объема экономических процессов, которые во многом задают те или иные процессы истории. Я уже не говорю про то, что поскольку мы с вами не читаем всерьёз Священное Писание, то не понимаем и значительного объема того, что происходит в духовной жизни.
Так что мы обречены на то, чтобы давать упрощенную картину, потому что нет опорной зоны в языке, в культуре, в экономике, в экономической географии. И кроме того, не хватает опорной конструкции, связанной с духовной жизнью общества. Мы читаем про литературу, мы рассказываем про композиторов, про архитектуру и так далее. А то, что архитектор проектировал проекцию Иерусалимского храма на Земле, ну вот тут приходится все время оперировать упрощенными моделями. Мы говорим только о признаках стилей барокко и классицизма, а вся сложная философско-духовная конструкция не может быть дана, просто потому что нет подпирающих знаний. Поэтому в подавляющем большинстве случаев мы с вами работаем с упрощенной исторической картиной.
8. Что сегодня означает патриотизм для молодого человека? Должен ли он основываться на знании истории, личной ответственности или участии в жизни страны?
Для меня молодые люди очень и очень разные. Есть удивительный порыв в патриотическое декоративно-прикладное искусство, которое стремится искать новый язык, а может быть, уже и выработало его. Есть поразительные выставки. И интересные события в культурной жизни происходят не только в Москве. Встречаются очень насыщенные программы в части, касающейся духовной живописи, перспектив росписи храмов.И то, что связано с воинским подвигом – не только в истории, но и сегодня – и опять же в тесной связи с христианскими и духовными мотивами как таковыми. Я вижу связку патриотизма и духовности – причём именно в религиозной форме, традиционной для нашей страны.
Должен ли патриотизм основываться на знании истории, личной ответственности или участии в жизни страны? Безусловно.
9. Как научить людей отличать достоверные исторические сведения от мифов и манипуляций? Какие навыки для этого необходимы?
Если вам специально не давали пропагандистскую подготовку, то очень сложно, потому что нужно понимать признаки специализированной упаковки информации, нужно видеть признаки того, что смещен акцент и фокус. Дело не только в том, что вы должны хорошо знать историческую проблематику, в отношении которой нужен такой разбор. Далеко не все должны быть профессиональными историками, чтобы чисто профессионально зафиксировать манипулятивную перифокусировку. Нужно очень хорошо знать конкретную область.
Есть формальные приемы, которые показывались в некоторых проектах - развёртки полных съёмок и того, где произведена чисто техническая манипуляция с содержанием, подменены фотографии, использованы фотографии вообще из других стран, из других событий. Есть чисто технические приемы, которым можно научить. Все они связаны с тем, что называется источниковедением. Свой набор приёмов для каждого вида источника, свой набор приёмов для чтения воспоминаний, свой набор приёмов, когда мы видим кино, фото, документы и т.д. Здесь нужна профессиональная подготовка. Ничего фантастического.
10. Почему людям, особенно молодым, кажется, что история не имеет отношения к их повседневной жизни? Как показать связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором?
Именно потому, что в большинстве случаев мы созреваем несколько позже. Это не значит, что нет тех, кто буквально с 7-8 лет, увлечён историей. Но в основном молодым кажется, что история не имеет отношения к их повседневной жизни потому, что для человека еще не настал этап интереса к этому.
А вторая причина в том, что задачи, довлеющие именно в молодом возрасте, достаточно энергоёмки и берут очень много внимания. В том числе и задачи, связанные с тем, чтобы найти того, кто тебя понимает, кто тебя будет любить и кого ты будешь любить. Это поглощает огромную часть всей сферы внимания, которое у человека в этом возрасте есть. Но это нормальные установочные компоненты, которые запрограммированы в нашей биологической и психической природе.
Как показать связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором? Я не сторонница того, чтобы применять универсальные технологии. Есть ситуации, в которых людей захватит тайны и интрига. И мы видим, как эти сообщества нестихийно возникают.
Люди приходят в историю не только через формальное знание. Люди приходят в историю через странные, парадоксальные явления, с которыми они сталкиваются, когда видят, что фундаменты древних зданий настолько странные, настолько не соответствует нашему привычному опыту, что возникают идеи этих закопанных городов. Люди приходят в интерес к истории через любовь к пению, поездкам с друзьями на реставрационные работы, через изучение приёмов реставрации. Из досуговой деятельности это превращается в нечто сущностное. И очень разные пути – люди через малое входят в большое, а кто-то через большое входит в малое, самое сокровенное.
Поэтому связь исторического опыта с современными решениями и личным выбором мы можем показать разными путями, приноравливаясь к той индивидуальности, с которой имеем дело.
11. Может ли историческая память стать основой единства общества? Что для этого нужно?
Только лишь историческая память не может выступать в качестве базы единства. Это один из базовых компонентов, но он должен существовать в единстве с двумя другими. Помимо исторической памяти, это живой дух, который находится в материальном пространстве, не только в событийном ряду. Живой дух, который строит себя как человек и себя как народ. Это живая духовная работа. И третьим компонентом я бы определила красоту. Красота может быть той частью триединой основы единства общества. Где нет красоты, там нет правды. А наш народ – и про красоту, и про правду, это базовые параметры.
В этом триединстве историческая память может работать и исполнять созидательную, а не консервирующую роль. Там, где мы только замыкаемся на исторической памяти, мы упираемся всё равно в то, что начинаем ею манипулировать, чтобы она нам заместила всё остальное.
12. Что важнее для будущего страны: сохранить исторические традиции, научиться переосмысливать их в новых условиях или искать что-то новое?
Но здесь как раз формула триединства. Мы должны сохранять, мы должны переосмысливать их в новых условиях, и искать то новое, что рождается постоянно здесь и сейчас. Должны оставлять пространство для нового, которое, будучи непривычным, нами отторгается. А вот если мы идём и используем исторический опыт, понимая, что иногда тяжёлые драматические события прокладывали путь в будущее, то мы будем готовы принимать и новое, которое очень часто несимпатично, некомфортно, которое рушит то сложившееся, во что вложен наш труд, годы жизни, человеческие связи, заставляет выйти из зоны того, что мы честным трудом наработали. И в этом смысле оно очень часто антипатично. Оно ломает наши труды. Но вот непривязанность к этим трудам и позволяет нам быть в истории – быть вчера, быть сегодня, быть завтра. Спасибо за внимание.
