Глава 11
Философский казус Людвига Фейербаха
Граждане, это просто форменное безобразие, что нынче в клубах обсуждают! Вот намедни зашел я в пивную «Быстро-хмель», а там публика интеллигентная, в косоворотках, спорит до хрипоты про философа Фейербаха, этого, значит, Людвига.
Один гражданин, слесарь с водокачки, прямо руками машет:
— Позвольте, — говорит, — ежели человек из одной только материи состоит, то и мысли у него должны быть вроде как из плоти. То есть, съел котлету — и стих сочинил.
Я, конечно, граждане, чуть пиво носом не пустил от таких разговоров. Ну, сами посудите, какая из материи любовь? Если следовать этому ихнему Фейербаху, то выходит, будто человек — это эдакий сложный паровоз, который питается овсом или там щами, и от этого у него в голове происходят философские мысли.
Ан нет, постой-ка! Ежели я, к примеру, потерял галошу в трамвае №8, то материализм мне никак не помогает. Согласно Фейербаху, моя грусть — это просто движение атомов в организме. А всамделишно, граждане, это чистая расстройство нервной системы и убыток для бюджета. Если бы человек был просто куском мяса, как учит этот немецкий мыслитель, то он бы от огорчения не плакал, а исключительно переваривал пищу. А он, напротив, плачет, ругается и требует жалобную книгу!
И потом, взять эту ихнюю фейербаховскую «сущность религии». Дескать, человек обожествляет природу и самого себя от избытка чувств. Но позвольте, граждане! Ежели гражданин Сидоров вдруг залез на столб от испуга, то тут дело не в материи, а в том, что он испугался управдома, у которого, между прочим, тоже вполне материальный кулак.
Так что, граждане, материализм этот — теория, конечно, занятная, но для нашего брата совершенно неподходящая. Ежели верить, что мы сплошь материя, то и спросу с нас никакого. А человеку, знаете ли, хочется не просто химическим элементом в пространстве болтаться, а чтоб душа имелась и чтоб галоши целыми были.
Философский казус Людвига Фейербаха
Граждане, это просто форменное безобразие, что нынче в клубах обсуждают! Вот намедни зашел я в пивную «Быстро-хмель», а там публика интеллигентная, в косоворотках, спорит до хрипоты про философа Фейербаха, этого, значит, Людвига.
Один гражданин, слесарь с водокачки, прямо руками машет:
— Позвольте, — говорит, — ежели человек из одной только материи состоит, то и мысли у него должны быть вроде как из плоти. То есть, съел котлету — и стих сочинил.
Я, конечно, граждане, чуть пиво носом не пустил от таких разговоров. Ну, сами посудите, какая из материи любовь? Если следовать этому ихнему Фейербаху, то выходит, будто человек — это эдакий сложный паровоз, который питается овсом или там щами, и от этого у него в голове происходят философские мысли.
Ан нет, постой-ка! Ежели я, к примеру, потерял галошу в трамвае №8, то материализм мне никак не помогает. Согласно Фейербаху, моя грусть — это просто движение атомов в организме. А всамделишно, граждане, это чистая расстройство нервной системы и убыток для бюджета. Если бы человек был просто куском мяса, как учит этот немецкий мыслитель, то он бы от огорчения не плакал, а исключительно переваривал пищу. А он, напротив, плачет, ругается и требует жалобную книгу!
И потом, взять эту ихнюю фейербаховскую «сущность религии». Дескать, человек обожествляет природу и самого себя от избытка чувств. Но позвольте, граждане! Ежели гражданин Сидоров вдруг залез на столб от испуга, то тут дело не в материи, а в том, что он испугался управдома, у которого, между прочим, тоже вполне материальный кулак.
Так что, граждане, материализм этот — теория, конечно, занятная, но для нашего брата совершенно неподходящая. Ежели верить, что мы сплошь материя, то и спросу с нас никакого. А человеку, знаете ли, хочется не просто химическим элементом в пространстве болтаться, а чтоб душа имелась и чтоб галоши целыми были.
Глава 12
Артур Шопенгауэр — философ-ухилянт
Послушайте, граждане, какая бывает чудная, но крайне сомнительная философия!
Живал в славном городе Франкфурте-на-Майне один шикарный философ — Артур, понимаешь ли, наш, свет, Шопенгауэр. Человек был, надо сказать, образованный, с бакенбардами, но с таким сквернейшим характером, что прямо спасайся.
Взять, к примеру, его знаменитое учение. Ходит этот философ по улицам и гражданам проповедует: «Жизнь, дескать, ваша — сплошная мировая скорбь, и всё вокруг — сплошной кошмар и воля к бессмысленному существованию». Ну, публика, конечно, слушает, уши развесила, а сама думает: «Нам и без твоих теорий на заводе тошно, гражданин, давай уж как-нибудь веселей».
А этот Артур — натура, знаете ли, тонкая и страшно подозрительная. Известно доподлинно, что он страдал жуткими приступами мании преследования. Бывало, обедает он в ресторане за отдельным столиком, а сам каждые пять минут проверяет: не подсыпал ли кто ему мышьяку в суп? Стражам порядка не доверял, бритву свою никому не давал, спать ложился исключительно с заряженным пистолетом под подушкой, а все его бумаги были зашифрованы так, что сам чёрт не разберёт. Ну не характер, а прямо сплошной нервный тик!
Но самое возмутительное, граждане, — это его отношение к нашей отечественной гордости. Этот чудак заявлял во всеуслышание, что, мол, национальная гордость — это самое последнее дело. Дескать, гордиться своей нацией может только тот оборванец, у которого нет никаких собственных достоинств.
Ишь ты, какой умник выискался! Народы, понимаешь, кровь проливали за отечество, пели песни, строили заводы, а этот господин, у которого вся радость в жизни — это пудель и пара сомнительных афоризмов, берётся учить, что мы, оказывается, не имеем права гордиться своими корнями.
Конечно, легко рассуждать о ничтожестве человеческого рода, сидя в тёплом кабинете и попивая баварское. А вот если бы товарищ Шопенгауэр попробовал постоять в очереди за бензином али поработать в шахте — он бы быстро забыл свои меланхолические враки.
В общем, граждане, тёмная это философия. Человек, который не уважает свой народ и боится собственной тени, вряд ли может открыть нам истину. Лучше уж мы будем жить весело и с гордостью, чем страдать от мирового пессимизма в обнимку с пистолетом!
Артур Шопенгауэр — философ-ухилянт
Послушайте, граждане, какая бывает чудная, но крайне сомнительная философия!
Живал в славном городе Франкфурте-на-Майне один шикарный философ — Артур, понимаешь ли, наш, свет, Шопенгауэр. Человек был, надо сказать, образованный, с бакенбардами, но с таким сквернейшим характером, что прямо спасайся.
Взять, к примеру, его знаменитое учение. Ходит этот философ по улицам и гражданам проповедует: «Жизнь, дескать, ваша — сплошная мировая скорбь, и всё вокруг — сплошной кошмар и воля к бессмысленному существованию». Ну, публика, конечно, слушает, уши развесила, а сама думает: «Нам и без твоих теорий на заводе тошно, гражданин, давай уж как-нибудь веселей».
А этот Артур — натура, знаете ли, тонкая и страшно подозрительная. Известно доподлинно, что он страдал жуткими приступами мании преследования. Бывало, обедает он в ресторане за отдельным столиком, а сам каждые пять минут проверяет: не подсыпал ли кто ему мышьяку в суп? Стражам порядка не доверял, бритву свою никому не давал, спать ложился исключительно с заряженным пистолетом под подушкой, а все его бумаги были зашифрованы так, что сам чёрт не разберёт. Ну не характер, а прямо сплошной нервный тик!
Но самое возмутительное, граждане, — это его отношение к нашей отечественной гордости. Этот чудак заявлял во всеуслышание, что, мол, национальная гордость — это самое последнее дело. Дескать, гордиться своей нацией может только тот оборванец, у которого нет никаких собственных достоинств.
Ишь ты, какой умник выискался! Народы, понимаешь, кровь проливали за отечество, пели песни, строили заводы, а этот господин, у которого вся радость в жизни — это пудель и пара сомнительных афоризмов, берётся учить, что мы, оказывается, не имеем права гордиться своими корнями.
Конечно, легко рассуждать о ничтожестве человеческого рода, сидя в тёплом кабинете и попивая баварское. А вот если бы товарищ Шопенгауэр попробовал постоять в очереди за бензином али поработать в шахте — он бы быстро забыл свои меланхолические враки.
В общем, граждане, тёмная это философия. Человек, который не уважает свой народ и боится собственной тени, вряд ли может открыть нам истину. Лучше уж мы будем жить весело и с гордостью, чем страдать от мирового пессимизма в обнимку с пистолетом!
Глава 13
Георг Гегель — враг гармонии
Позвольте, граждане, расскажу я вам случай, который прямо в душу бьёт и показывает всю механику нашей жизни.
Живёт, значит, этот самый философ, немецкий подданный Георг наш, понимаешь, Гегель. И выдумал он, шельмец, такую штуку — борьбу противоположностей. Ну, знаете, это когда тезис с антитезисом берут друг дружку за грудки и давай полемику разводить. Одно, значит, отрицает другое, а потом, через страшные муки и скандалы, рождается синтез.
И вот сидишь ты в этой диалектике, как в коммунальной квартире. Сосед слева — чистый тезис. Сосед справа — завзятый антитезис. И такая у них, граждане, непримиримая борьба идёт, что хоть из дому беги. Воды в чайнике нету, пробки выбивает, и всё это на почве, извиняюсь за выражение, перманентного конфликта. Ну какая тут может быть гармония, когда кругом сплошное отрицание отрицания? Тоска смертная!
А возьмите, к примеру, наших теоретиков от музыки и искусства. У них троичная система гармонии устроена совершенно иначе, без всяких безобразных сцен и скандалов. Там, граждане, нету этого вашего гегелевского мордобоя. Там, к примеру, берется тоника — это раз. Берется доминанта — это два. И субдоминанта — это три. И все эти три элемента, понимаешь, не борются друг с дружкой из последних сил, а образуют гармоническую триаду.
Один звук поддерживает, другой, извиняюсь, напряжение создаёт, а третий — разрешает всё дело в полный восторг и «благорастворение воздухов». Прямо как в приличном обществе: один играет на балалайке, другой поёт, а третий культурно аплодирует. И всё это богатство, заметьте, охватывает весь звукоряд без остатка!
И выходит, граждане, что троичная система гораздо выгодней и полезней для нашего брата. У Гегеля синтез получается какой-то бледный, вымученный, потому как он рождается от обиды и мордобоя. А в троичной системе гармонии всё стоит на своих законных местах. Никто никого не выселяет, противоположности не борются, а дружно сотрудничают. От этого, знаете ли, на душе делается сытно, спокойно и чрезвычайно приятно.
Георг Гегель — враг гармонии
Позвольте, граждане, расскажу я вам случай, который прямо в душу бьёт и показывает всю механику нашей жизни.
Живёт, значит, этот самый философ, немецкий подданный Георг наш, понимаешь, Гегель. И выдумал он, шельмец, такую штуку — борьбу противоположностей. Ну, знаете, это когда тезис с антитезисом берут друг дружку за грудки и давай полемику разводить. Одно, значит, отрицает другое, а потом, через страшные муки и скандалы, рождается синтез.
И вот сидишь ты в этой диалектике, как в коммунальной квартире. Сосед слева — чистый тезис. Сосед справа — завзятый антитезис. И такая у них, граждане, непримиримая борьба идёт, что хоть из дому беги. Воды в чайнике нету, пробки выбивает, и всё это на почве, извиняюсь за выражение, перманентного конфликта. Ну какая тут может быть гармония, когда кругом сплошное отрицание отрицания? Тоска смертная!
А возьмите, к примеру, наших теоретиков от музыки и искусства. У них троичная система гармонии устроена совершенно иначе, без всяких безобразных сцен и скандалов. Там, граждане, нету этого вашего гегелевского мордобоя. Там, к примеру, берется тоника — это раз. Берется доминанта — это два. И субдоминанта — это три. И все эти три элемента, понимаешь, не борются друг с дружкой из последних сил, а образуют гармоническую триаду.
Один звук поддерживает, другой, извиняюсь, напряжение создаёт, а третий — разрешает всё дело в полный восторг и «благорастворение воздухов». Прямо как в приличном обществе: один играет на балалайке, другой поёт, а третий культурно аплодирует. И всё это богатство, заметьте, охватывает весь звукоряд без остатка!
И выходит, граждане, что троичная система гораздо выгодней и полезней для нашего брата. У Гегеля синтез получается какой-то бледный, вымученный, потому как он рождается от обиды и мордобоя. А в троичной системе гармонии всё стоит на своих законных местах. Никто никого не выселяет, противоположности не борются, а дружно сотрудничают. От этого, знаете ли, на душе делается сытно, спокойно и чрезвычайно приятно.
Глава 14
Фридрих Шеллинг и чуланная мышь
Граждане, это же форменный скандал в благородном натурфилософском семействе! Как учит нас немецкий мыслитель Фридрих Шеллинг, между природой живой и неживой нет никакой, понимаешь, резкой границы. Всё дышит, всё находится в непрерывном бурлении. Ежели взять, к примеру, горсть земли, сырую тряпку или старый тулуп, то они могут самопроизвольно произвести из себя живую мышь. И это не то, чтобы какая-то там антисанитария, а чистейшая философия абсолютного тождества!
Позвольте, граждане, развернуть эту мысль шире, чтоб вам было совершенно понятно.
Сидит, к примеру, гражданин, философствует, устроившись на диване. Вокруг него — неорганическая природа: пыль, сор, старые сундуки, заплесневелые корки. А в это самое время там орудует Мировая душа. Это такая, понимаешь, субстанция, невидимый такой мотор, который всю вселенную оживляет. Она, эта душа, обладает страстной тягой к самовыражению, хочет, понимаешь, выйти наружу из небытия и явить себя народу.
И вот, значит, в недрах грязной материи, где царит полная неопределенность и скука, Мировая душа начинает этот самый неорганический сор активно двигать. В результате этого неорганического томления материя вдруг берёт и чудесным образом производит органическую форму. Бац! — и из слежавшегося зерна и пота выходит вполне себе бодрая мышь.
Обыватель может возмутиться: «Позвольте, откуда же взялась эта хвостатая тварь? Её же кошка не рожала!» А Шеллинг бы вам ответил: «А незачем ей рождаться! Её родила сама природа, потому как нет между органикой и неорганикой неприступных стен». Единый жизненный процесс разливается повсюду. Мировая душа сначала дремала в виде пыли, а потом взяла и проснулась в виде серого мышиного хвоста.
Так что, граждане, если у вас в чулане вдруг завелась мышь, не спешите ругаться — это просто неорганическая природа перешла на более высокую ступень развития.
Фридрих Шеллинг и чуланная мышь
Граждане, это же форменный скандал в благородном натурфилософском семействе! Как учит нас немецкий мыслитель Фридрих Шеллинг, между природой живой и неживой нет никакой, понимаешь, резкой границы. Всё дышит, всё находится в непрерывном бурлении. Ежели взять, к примеру, горсть земли, сырую тряпку или старый тулуп, то они могут самопроизвольно произвести из себя живую мышь. И это не то, чтобы какая-то там антисанитария, а чистейшая философия абсолютного тождества!
Позвольте, граждане, развернуть эту мысль шире, чтоб вам было совершенно понятно.
Сидит, к примеру, гражданин, философствует, устроившись на диване. Вокруг него — неорганическая природа: пыль, сор, старые сундуки, заплесневелые корки. А в это самое время там орудует Мировая душа. Это такая, понимаешь, субстанция, невидимый такой мотор, который всю вселенную оживляет. Она, эта душа, обладает страстной тягой к самовыражению, хочет, понимаешь, выйти наружу из небытия и явить себя народу.
И вот, значит, в недрах грязной материи, где царит полная неопределенность и скука, Мировая душа начинает этот самый неорганический сор активно двигать. В результате этого неорганического томления материя вдруг берёт и чудесным образом производит органическую форму. Бац! — и из слежавшегося зерна и пота выходит вполне себе бодрая мышь.
Обыватель может возмутиться: «Позвольте, откуда же взялась эта хвостатая тварь? Её же кошка не рожала!» А Шеллинг бы вам ответил: «А незачем ей рождаться! Её родила сама природа, потому как нет между органикой и неорганикой неприступных стен». Единый жизненный процесс разливается повсюду. Мировая душа сначала дремала в виде пыли, а потом взяла и проснулась в виде серого мышиного хвоста.
Так что, граждане, если у вас в чулане вдруг завелась мышь, не спешите ругаться — это просто неорганическая природа перешла на более высокую ступень развития.
Глава 15
Фридрих Ницше. Рассказ санитара Петрова
Помещённые в психиатрическую клинику Фридрих Ницше и поэт Иван Бездомный дружно отрицали существование дьявола. С точки зрения пролетарской гигиены и философии, это был чистый вымысел, мешающий строительству нового общества. Однако буйный нрав обоих граждан и их горячие споры с санитарами привели к закономерному результату.
Тут, граждане, какая штука получается. Завезли к нам в клинику, значит, двух весьма культурных, но шибко нервных граждан. Один, судя по усам и фамилии, чистый немец, Фридрих наш Ницше, а другой — наш советский товарищ, поэт Бездомный. Ну, Иван который.
Гражданин Ницше, конечно, из себя интеллигента строил. В шляпе, бывало, ходит, усы топорщит и всё время в тетрадочку черкает, дескать, «Бог умер». Ну, наши санитары, публика простая, на эти философские фокусы смотрят с опаской.
А товарищ Бездомный, молодой человек бойкий, тоже отличился. Поймали его на Патриарших, когда он в кальсонах за каким-то иностранным гражданином гонялся и кричал, что тот с дьяволом знается.
В общем, поместили их в одну палату. Лежат они, стало быть, на койках, матрасами поскрипывают.
И вот заходит к ним профессор Стравинский, аккуратный такой, в белом халате, и ласково спрашивает:
— Ну-с, больные, как спалось? И что это вы тут за бучу подняли про нечистую силу?
Иван Бездомный аж подскочил на койке:
— Гражданин профессор! — кричит. — Не было никакого дьявола! Это всё галлюцинации и вредный гипноз. Я, как комсомолец и поэт, заявляю, что всё это буржуазные предрассудки и мистика!
Фридрих наш Ницше поправил одеяло и тоже подает голос, ломаным русским языком:
— Ja, ja, — говорит. — Полностью поддерживаю. Ich bin философ. Никакого чёрта нет. Это всё, понимаешь, пережитки прошлого, слабые звенья эволюции и психология толпы. А всякие там рогатые господа — это выдумка для запугивания обывателей. Настоящий сверхчеловек сам себе хозяин и чертей не признает.
А я, санитар Петров, у дверей стоял и аж зевнул от такой скучной лекции:
— Ишь ты, — говорю, — какие грамотные. Один стихи срамные сочиняет, другой в Бога не верит, а сами оба в смирительных рубашках лежат. Тоже мне, сверхчеловеки нашлись.
Профессор Стравинский покачал головой, градусники им поправил и говорит:
— Товарищи, раз вы оба такие сознательные и дьяволов не признаете, то вам тут самое место. Будем вас от бредовых идей лечить, витамины колоть и прогулки на свежем воздухе устраивать. А то развелось философов — дьявола отрицают, а сами по ночам санитаров пугают.
Лежат они теперь на чистых простынях, философствуют. Иван Бездомный стихи про электрификацию сочиняет, а Ницше ему из угла поддакивает. И никакой дьявол им, конечно, не мерещится. Только вот публика в больнице подобралась нервная — то Наполеон буянит, то еще какой гражданин императорской фамилии. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Фридрих Ницше. Рассказ санитара Петрова
Помещённые в психиатрическую клинику Фридрих Ницше и поэт Иван Бездомный дружно отрицали существование дьявола. С точки зрения пролетарской гигиены и философии, это был чистый вымысел, мешающий строительству нового общества. Однако буйный нрав обоих граждан и их горячие споры с санитарами привели к закономерному результату.
Тут, граждане, какая штука получается. Завезли к нам в клинику, значит, двух весьма культурных, но шибко нервных граждан. Один, судя по усам и фамилии, чистый немец, Фридрих наш Ницше, а другой — наш советский товарищ, поэт Бездомный. Ну, Иван который.
Гражданин Ницше, конечно, из себя интеллигента строил. В шляпе, бывало, ходит, усы топорщит и всё время в тетрадочку черкает, дескать, «Бог умер». Ну, наши санитары, публика простая, на эти философские фокусы смотрят с опаской.
А товарищ Бездомный, молодой человек бойкий, тоже отличился. Поймали его на Патриарших, когда он в кальсонах за каким-то иностранным гражданином гонялся и кричал, что тот с дьяволом знается.
В общем, поместили их в одну палату. Лежат они, стало быть, на койках, матрасами поскрипывают.
И вот заходит к ним профессор Стравинский, аккуратный такой, в белом халате, и ласково спрашивает:
— Ну-с, больные, как спалось? И что это вы тут за бучу подняли про нечистую силу?
Иван Бездомный аж подскочил на койке:
— Гражданин профессор! — кричит. — Не было никакого дьявола! Это всё галлюцинации и вредный гипноз. Я, как комсомолец и поэт, заявляю, что всё это буржуазные предрассудки и мистика!
Фридрих наш Ницше поправил одеяло и тоже подает голос, ломаным русским языком:
— Ja, ja, — говорит. — Полностью поддерживаю. Ich bin философ. Никакого чёрта нет. Это всё, понимаешь, пережитки прошлого, слабые звенья эволюции и психология толпы. А всякие там рогатые господа — это выдумка для запугивания обывателей. Настоящий сверхчеловек сам себе хозяин и чертей не признает.
А я, санитар Петров, у дверей стоял и аж зевнул от такой скучной лекции:
— Ишь ты, — говорю, — какие грамотные. Один стихи срамные сочиняет, другой в Бога не верит, а сами оба в смирительных рубашках лежат. Тоже мне, сверхчеловеки нашлись.
Профессор Стравинский покачал головой, градусники им поправил и говорит:
— Товарищи, раз вы оба такие сознательные и дьяволов не признаете, то вам тут самое место. Будем вас от бредовых идей лечить, витамины колоть и прогулки на свежем воздухе устраивать. А то развелось философов — дьявола отрицают, а сами по ночам санитаров пугают.
Лежат они теперь на чистых простынях, философствуют. Иван Бездомный стихи про электрификацию сочиняет, а Ницше ему из угла поддакивает. И никакой дьявол им, конечно, не мерещится. Только вот публика в больнице подобралась нервная — то Наполеон буянит, то еще какой гражданин императорской фамилии. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Глава 16
Лекция о либерализме и бензине
Дело, граждане, было на днях в Политехническом музее. Пришёл я туда, а там лекция. И какой-то оратор с сильным иностранным акцентом, прямо скажем, из заграничных, заливается соловьем про либерализм в экономике.
— Позвольте, — кричу, — гражданин лектор! Какой ещё либерализм, когда у нас народ в очереди за бензином полдня стоит или его вообще нет от слова совсем?
А он мне с улыбочкой отвечает:
— Ах, мой милый, вы не понимаете! Экономика должна быть свободной! Это, знаете ли, Адам Смит придумал. Он, понимаете ли, говорил, что есть некая «невидимая рука рынка». Она сама всё урегулирует. Цены, мол, сами собой сложатся, и будет всем счастье.
Я, конечно, удивился:
— Какая еще рука? Ежели рука сама по себе в кармане шарит — это называется карманник. А на рынке рука должна быть своя, трудовая, чтобы за горло никого не держать!
Лектор не унимается. Мол, есть ещё такой мыслитель — Давид Рикардо. Он, значит, учил, что каждому государству выгоднее специализироваться на чём-то одном. Допустим, мы в заграницу бензин продаем и нефть, а заграница — автомобили. Но ведь если у нас бензин и нефть закончатся, а заграница нам автомобили не пришлёт, то мы, граждане, безлошадные останемся!
А уж как этот либерализм народ критиковать начал, так тут, понимаешь, дело приняло прямо скажем, скандальный оборот. Выходит, при либерализме рынок работает исключительно на карман того, у кого этот карман изначально толще. Сидит, к примеру, какой-нибудь господин в цилиндре. Денег у него куры не клюют. Вдруг на рынке кризис! Кризис — это когда всего навалом, а купить не на что. Оратор говорит: рынок сам себя вылечит. А пока он лечит, обычный гражданин сидит без бензина и без работы, потому что государство, видите ли, не должно вмешиваться.
— Выходит, — говорю я лектору, — этот ваш либерализм хорош только для тех, кто на самой верхушке сидит? А простому человеку прикажете помирать, пока там «невидимая рука» почешется?!
Лектор покраснел, замахал руками и говорит:
— Не мешайте, вы ничего не понимаете в рыночном равновесии!
А народ в зале загудел. Ишь ты, умники какие выискались! У нас, знаете ли, своя экономика. Нам бы так устроить, чтоб всего было вдоволь и без всяких ихних «невидимых рук».
В общем, почесал я затылок, плюнул и пошел домой. Ибо, граждане, свобода свободой, а кушать хочется всегда, а не только тогда, когда заграничный философ соизволит дать отмашку рынку.
Лекция о либерализме и бензине
Дело, граждане, было на днях в Политехническом музее. Пришёл я туда, а там лекция. И какой-то оратор с сильным иностранным акцентом, прямо скажем, из заграничных, заливается соловьем про либерализм в экономике.
— Позвольте, — кричу, — гражданин лектор! Какой ещё либерализм, когда у нас народ в очереди за бензином полдня стоит или его вообще нет от слова совсем?
А он мне с улыбочкой отвечает:
— Ах, мой милый, вы не понимаете! Экономика должна быть свободной! Это, знаете ли, Адам Смит придумал. Он, понимаете ли, говорил, что есть некая «невидимая рука рынка». Она сама всё урегулирует. Цены, мол, сами собой сложатся, и будет всем счастье.
Я, конечно, удивился:
— Какая еще рука? Ежели рука сама по себе в кармане шарит — это называется карманник. А на рынке рука должна быть своя, трудовая, чтобы за горло никого не держать!
Лектор не унимается. Мол, есть ещё такой мыслитель — Давид Рикардо. Он, значит, учил, что каждому государству выгоднее специализироваться на чём-то одном. Допустим, мы в заграницу бензин продаем и нефть, а заграница — автомобили. Но ведь если у нас бензин и нефть закончатся, а заграница нам автомобили не пришлёт, то мы, граждане, безлошадные останемся!
А уж как этот либерализм народ критиковать начал, так тут, понимаешь, дело приняло прямо скажем, скандальный оборот. Выходит, при либерализме рынок работает исключительно на карман того, у кого этот карман изначально толще. Сидит, к примеру, какой-нибудь господин в цилиндре. Денег у него куры не клюют. Вдруг на рынке кризис! Кризис — это когда всего навалом, а купить не на что. Оратор говорит: рынок сам себя вылечит. А пока он лечит, обычный гражданин сидит без бензина и без работы, потому что государство, видите ли, не должно вмешиваться.
— Выходит, — говорю я лектору, — этот ваш либерализм хорош только для тех, кто на самой верхушке сидит? А простому человеку прикажете помирать, пока там «невидимая рука» почешется?!
Лектор покраснел, замахал руками и говорит:
— Не мешайте, вы ничего не понимаете в рыночном равновесии!
А народ в зале загудел. Ишь ты, умники какие выискались! У нас, знаете ли, своя экономика. Нам бы так устроить, чтоб всего было вдоволь и без всяких ихних «невидимых рук».
В общем, почесал я затылок, плюнул и пошел домой. Ибо, граждане, свобода свободой, а кушать хочется всегда, а не только тогда, когда заграничный философ соизволит дать отмашку рынку.
Глава 17
Либерализм и война
Уважаемые граждане, я, знаете ли, человек непьющий и в некотором роде даже интеллигентный, но тут на днях в трамвае № 6 меня буквально оторопь взяла. Еду я, натурально, по своим мелким надобностям, гляжу на сограждан и чувствую — задыхаюсь. Вокруг меня, товарищи, сидели не строители светлого будущего, а какие-то сплошные потребители и, не побоюсь этого буржуазного слова, форменные мещане.
Вот сидит передо мной один такой пупс. На нём кальсоны шёлковые из-под брюк торчат, в руках он держит заграничный термос и пирожное «наполеон» кусает с таким видом, будто он этот «наполеон» лично у Бонапарта отвоевал. А рядом барышня в фильдеперсовых чулках капризно так заявляет: «Мне, — говорит, — Пётр Иваныч, в гардероб срочно требуется комод из карельской берёзы, иначе я свою тонкую душевную организацию утеряю».
Тьфу, гадость какая! Кругом только и разговоров: где урвать ковёр, почём нынче пуховые подушки и под какой процент выгодно сдать в ломбард бабушкины серьги. Душа у людей, понимаете ли, сузилась до размеров платяного шкафа. Общество, извиняюсь за выражение, погрязло в мелком частническом интересе. Каждый норовит свой личный сундук набить, а на общую мировую гармонию им совершенно наплевать.
И вот тут у меня, как у человека марксистского закала, возникает один капитальный научно-теоретический вопрос. Как мы, извиняюсь, дальше жить-то собираемся? По какому, так сказать, вектору пойдём?
Ежели мы решим жить строго по Адаму Смиту, по этой ихней заграничной политэкономии, то дело дрянь. Это что же получается? Будем сидеть по своим углам, копить бумажные рубли, экономить на спичках, взвешивать на аптекарских весах личную выгоду и уповать на какую-то невидимую руку рынка? Да эта рука нам первым делом карманы обчистит, пока мы будем мещанские комоды полировать! Накопим мы, допустим, полную кубышку денег, а в душе-то у нас останется один только пресловутый потребительский зуд и голый расчёт. Разве ж это жизнь для гордого человека? Это же тоска и упадок сил.
Или же у нас другой путь имеется? Путь грандиозный, героический, чтоб рвануть вперёд, преодолевая все эти буржуазные препоны, и побеждать в пух и прах в любой мировой заварухе? Так побеждать, чтоб ежели надо — то снова всей массой, сплочённым коллективом, до самого Берлина дойти, как наши деды хаживали! Чтоб показать всем этим иностранным лавочникам, где раки зимуют, и развеять ихний мещанский уют в мелкие дребезги!
Ведь ежели у человека в голове только комод и шёлковые кальсоны, то он же при первом артиллерийском залпе под этот самый комод и залезет. А ежели у него в груди горит великая идея, то ему никакой Адам Смит со своими копеечными законами не указ.
Так что вы, товарищи мещане, свои термосы-то прикройте и пирожными не чавкайте. Надо всё-таки определяться, что нам ближе — копить копейки по рецепту английских экономистов или быть готовыми к великим историческим потрясениям. А то сидим, понимаешь, в трамвае, и дальше собственного носа ничего не видим.
Либерализм и война
Уважаемые граждане, я, знаете ли, человек непьющий и в некотором роде даже интеллигентный, но тут на днях в трамвае № 6 меня буквально оторопь взяла. Еду я, натурально, по своим мелким надобностям, гляжу на сограждан и чувствую — задыхаюсь. Вокруг меня, товарищи, сидели не строители светлого будущего, а какие-то сплошные потребители и, не побоюсь этого буржуазного слова, форменные мещане.
Вот сидит передо мной один такой пупс. На нём кальсоны шёлковые из-под брюк торчат, в руках он держит заграничный термос и пирожное «наполеон» кусает с таким видом, будто он этот «наполеон» лично у Бонапарта отвоевал. А рядом барышня в фильдеперсовых чулках капризно так заявляет: «Мне, — говорит, — Пётр Иваныч, в гардероб срочно требуется комод из карельской берёзы, иначе я свою тонкую душевную организацию утеряю».
Тьфу, гадость какая! Кругом только и разговоров: где урвать ковёр, почём нынче пуховые подушки и под какой процент выгодно сдать в ломбард бабушкины серьги. Душа у людей, понимаете ли, сузилась до размеров платяного шкафа. Общество, извиняюсь за выражение, погрязло в мелком частническом интересе. Каждый норовит свой личный сундук набить, а на общую мировую гармонию им совершенно наплевать.
И вот тут у меня, как у человека марксистского закала, возникает один капитальный научно-теоретический вопрос. Как мы, извиняюсь, дальше жить-то собираемся? По какому, так сказать, вектору пойдём?
Ежели мы решим жить строго по Адаму Смиту, по этой ихней заграничной политэкономии, то дело дрянь. Это что же получается? Будем сидеть по своим углам, копить бумажные рубли, экономить на спичках, взвешивать на аптекарских весах личную выгоду и уповать на какую-то невидимую руку рынка? Да эта рука нам первым делом карманы обчистит, пока мы будем мещанские комоды полировать! Накопим мы, допустим, полную кубышку денег, а в душе-то у нас останется один только пресловутый потребительский зуд и голый расчёт. Разве ж это жизнь для гордого человека? Это же тоска и упадок сил.
Или же у нас другой путь имеется? Путь грандиозный, героический, чтоб рвануть вперёд, преодолевая все эти буржуазные препоны, и побеждать в пух и прах в любой мировой заварухе? Так побеждать, чтоб ежели надо — то снова всей массой, сплочённым коллективом, до самого Берлина дойти, как наши деды хаживали! Чтоб показать всем этим иностранным лавочникам, где раки зимуют, и развеять ихний мещанский уют в мелкие дребезги!
Ведь ежели у человека в голове только комод и шёлковые кальсоны, то он же при первом артиллерийском залпе под этот самый комод и залезет. А ежели у него в груди горит великая идея, то ему никакой Адам Смит со своими копеечными законами не указ.
Так что вы, товарищи мещане, свои термосы-то прикройте и пирожными не чавкайте. Надо всё-таки определяться, что нам ближе — копить копейки по рецепту английских экономистов или быть готовыми к великим историческим потрясениям. А то сидим, понимаешь, в трамвае, и дальше собственного носа ничего не видим.
Глава 18
Создание спроса — двигатель экономики
Разумеется, милостивые государи, экономика — вещь тонкая, до крайности научная. Это вам не хухры-мухры. Тут, знаете ли, законы действуют почище гравитации.
Вот взять, к примеру, простого советского обывателя, скажем, гражданина Снопкова. Человек он был не то, чтобы тёмный, но в механизмах рынка петрил слабо. Производил он на дому вещь первой необходимости — деревянные прищепки для белья. Хорошие такие прищепки, крепкие, пружина от дивана присобачена — намертво держит.
И вот Снопков этот, простодушная душа, трудится как лошадь. Руки в мозолях, опилки за шиворотом, пот градом. Продаёт свои прищепки по копейке за штуку. И думает, наивный человек, что ежели он трудится, то и капиталы у него должны расти, как грибы после тёплого дождика. А капиталы не растут. Едва на ситный с колбасой хватает.
А всё почему? А потому, что прищепок этих у него на лотке — завались. Хоть ешь их с маслом. Потребность, конечно, имеется, бельё-то у всех падает, но дефицита — ни в одном глазу.
Тут на сцену выходит другой персонаж — кум его, расторопный гражданин по фамилии Выдрин. Этот Выдрин тяжелее карандаша в жизни ничего не поднимал, но имел в голове редкое полушарие, отвечающее за чистую коммерцию.
Посмотрел Выдрин на этот круговорот древесины в природе и говорит Снопкову:
— Ты, Снопков, дурак, и производства своего не ценишь. Ты зачем весь товар на прилавок вывалил? Ты зачем изобилие устраиваешь, срамник? Ну-ка, прячь половину в сундук. И вторую половину прячь. Оставь три штуки.
Снопков упирается, кричит:
— Да как же так! Трудящиеся без прищепок останутся! Бельё в грязь упадёт!
— Пусть, — говорит Выдрин, — падает. Тем ценнее будет удержание.
И вот устраивают они эксперимент. Выходит Выдрин на рынок, зажимает в кулаке последние три прищепки и пускает слух, дескать, дерево на прищепочных фабриках полностью кончилось, короед всё сожрал, и вообще — прищепка нынче переходит в разряд антиквариата.
Что тут началось, граждане! Чистый караул. Граждане как прослышали про недостачу, мгновенно ощутили внутри себя такую колоссальную потребность в зажимах, что прямо дышать не могут. Бабы в очереди дерутся, кричат, у одной гражданки даже хлястик от пальто оторвали в ажиотаже.
Выдрин стоит, усом не ведёт. И цену, конечно, взвинчивает прямо на глазах у изумлённой публики. Была копейка — стал целковый. И ведь берут! С руками отрывают, ещё и в пояс кланяются. Снопков в кустах сидит, калькуляцию в уме на пальцах производит и от удивления рот открыл так, что туда муха залетела.
В итоге, какая же получается картина маслом? Снопков, который эти прищепки строгал, пилил и пальцы в кровь раздирал, получил за свой каторжный труд сущие гроши. А гражданин Выдрин, который пальцем о палец не ударил, а только вовремя придержал товар и создал искусственную неосведомлённость и дефицит — положил в карман чистыми в пять раз больше. И на эти деньги сразу купил себе шевиотовые брюки и потихоньку пьёт нарзан в городском саду.
Так что, дорогие граждане, трудиться, конечно, дело почтенное, никто не спорит. Но ежели вы хотите иметь на чай с лимоном и белые булочки, то надо не просто производить, а уметь вовремя закрыть амбар на лопату. Потребность в сочетании с нехваткой — вот вам и вся высшая политэкономия, чтоб ей пусто было.
Создание спроса — двигатель экономики
Разумеется, милостивые государи, экономика — вещь тонкая, до крайности научная. Это вам не хухры-мухры. Тут, знаете ли, законы действуют почище гравитации.
Вот взять, к примеру, простого советского обывателя, скажем, гражданина Снопкова. Человек он был не то, чтобы тёмный, но в механизмах рынка петрил слабо. Производил он на дому вещь первой необходимости — деревянные прищепки для белья. Хорошие такие прищепки, крепкие, пружина от дивана присобачена — намертво держит.
И вот Снопков этот, простодушная душа, трудится как лошадь. Руки в мозолях, опилки за шиворотом, пот градом. Продаёт свои прищепки по копейке за штуку. И думает, наивный человек, что ежели он трудится, то и капиталы у него должны расти, как грибы после тёплого дождика. А капиталы не растут. Едва на ситный с колбасой хватает.
А всё почему? А потому, что прищепок этих у него на лотке — завались. Хоть ешь их с маслом. Потребность, конечно, имеется, бельё-то у всех падает, но дефицита — ни в одном глазу.
Тут на сцену выходит другой персонаж — кум его, расторопный гражданин по фамилии Выдрин. Этот Выдрин тяжелее карандаша в жизни ничего не поднимал, но имел в голове редкое полушарие, отвечающее за чистую коммерцию.
Посмотрел Выдрин на этот круговорот древесины в природе и говорит Снопкову:
— Ты, Снопков, дурак, и производства своего не ценишь. Ты зачем весь товар на прилавок вывалил? Ты зачем изобилие устраиваешь, срамник? Ну-ка, прячь половину в сундук. И вторую половину прячь. Оставь три штуки.
Снопков упирается, кричит:
— Да как же так! Трудящиеся без прищепок останутся! Бельё в грязь упадёт!
— Пусть, — говорит Выдрин, — падает. Тем ценнее будет удержание.
И вот устраивают они эксперимент. Выходит Выдрин на рынок, зажимает в кулаке последние три прищепки и пускает слух, дескать, дерево на прищепочных фабриках полностью кончилось, короед всё сожрал, и вообще — прищепка нынче переходит в разряд антиквариата.
Что тут началось, граждане! Чистый караул. Граждане как прослышали про недостачу, мгновенно ощутили внутри себя такую колоссальную потребность в зажимах, что прямо дышать не могут. Бабы в очереди дерутся, кричат, у одной гражданки даже хлястик от пальто оторвали в ажиотаже.
Выдрин стоит, усом не ведёт. И цену, конечно, взвинчивает прямо на глазах у изумлённой публики. Была копейка — стал целковый. И ведь берут! С руками отрывают, ещё и в пояс кланяются. Снопков в кустах сидит, калькуляцию в уме на пальцах производит и от удивления рот открыл так, что туда муха залетела.
В итоге, какая же получается картина маслом? Снопков, который эти прищепки строгал, пилил и пальцы в кровь раздирал, получил за свой каторжный труд сущие гроши. А гражданин Выдрин, который пальцем о палец не ударил, а только вовремя придержал товар и создал искусственную неосведомлённость и дефицит — положил в карман чистыми в пять раз больше. И на эти деньги сразу купил себе шевиотовые брюки и потихоньку пьёт нарзан в городском саду.
Так что, дорогие граждане, трудиться, конечно, дело почтенное, никто не спорит. Но ежели вы хотите иметь на чай с лимоном и белые булочки, то надо не просто производить, а уметь вовремя закрыть амбар на лопату. Потребность в сочетании с нехваткой — вот вам и вся высшая политэкономия, чтоб ей пусто было.
Глава 19
Карл Маркс и бесполезный труд
Граждане, вы обождите своими мировыми теориями в нос тыкать. Это я вам как человек говорю, который лично на днях пострадал от полной политэкономии и Карла Маркса.
Нынче ведь как в книжках пишут? Стоимость, извиняюсь, товара зависит от количества труда. Вбухал ты туда неделю потения — значит, вещь бесценная. Прямо-таки золотой фонд.
Я, дурак, этой печатной мысли поверил. Взял три полена, пилу, стамеску и заперся в чулане. Две недели, товарищи, свету белого не видел. Пальцы в кровь измочалил, мозоль нажил на таком интимном месте, что и показать неприлично. Выхожу наружу — гордый, как нарком. Смастерил я, значит, деревянную самокруточную машинку с резьбой. Труда туда уложено — не в сказке сказать, не пером описать. По Марксу — целое состояние.
Потащил на рынок. Ставлю цену — тридцать рублей. А как же? Две недели жизни ушло!
Подходит какой-то субъект в кепке. Носом шмыгает.
— Это, — говорит, — чего за агрегат?
— Это, — отвечаю с достоинством, — продукт моего личного прибавочного труда. Меньше тридцати не отдам, Карл Маркс не велел.
Субъект посмотрел на меня как на умалишённого, плюнул на огурец и говорит:
— Да мне твой труд, гражданин, без надобности. Мне курить охота. А у соседа вон фабричная железная машинка за рупь-двадцать. И крутит быстрее. А твоя деревянная хреновина мне даром не упёрлась.
Тут у меня внутри вся марксистская надстройка и рухнула.
Оказывается, плевать рынку на твои мозоли и пролитый пот! Цена, товарищи, образуется вовсе не оттого, что ты в чулане пыхтел. Она образуется оттого, нужна ли эта ерунда гражданам в данный конкретный момент и сколько этих граждан в очереди давится. Потребность — вот где собака зарыта!
И главную я тут мысль осознал. Если ты, гражданин, умеешь делать вещь, но не умеешь её продавать, — ты пропащий человек. Ты всю жизнь будешь продавать не товар, а свой собственный несчастный труд. А за труд тебе всегда дадут копейки, ровно на кефир и чекушку, чтоб ты с голоду не помёр и завтра опять к станку встал.
Хозяин жизни — не тот, кто пилит, а тот, кто продаёт. Учиться надо купеческому фарту, маркетингу, извиняюсь за выражение, и рыночному обхождению! А ежели ты только руками махать горазд, то сиди на своей трудовой теории и не гавкай.
Карл Маркс и бесполезный труд
Граждане, вы обождите своими мировыми теориями в нос тыкать. Это я вам как человек говорю, который лично на днях пострадал от полной политэкономии и Карла Маркса.
Нынче ведь как в книжках пишут? Стоимость, извиняюсь, товара зависит от количества труда. Вбухал ты туда неделю потения — значит, вещь бесценная. Прямо-таки золотой фонд.
Я, дурак, этой печатной мысли поверил. Взял три полена, пилу, стамеску и заперся в чулане. Две недели, товарищи, свету белого не видел. Пальцы в кровь измочалил, мозоль нажил на таком интимном месте, что и показать неприлично. Выхожу наружу — гордый, как нарком. Смастерил я, значит, деревянную самокруточную машинку с резьбой. Труда туда уложено — не в сказке сказать, не пером описать. По Марксу — целое состояние.
Потащил на рынок. Ставлю цену — тридцать рублей. А как же? Две недели жизни ушло!
Подходит какой-то субъект в кепке. Носом шмыгает.
— Это, — говорит, — чего за агрегат?
— Это, — отвечаю с достоинством, — продукт моего личного прибавочного труда. Меньше тридцати не отдам, Карл Маркс не велел.
Субъект посмотрел на меня как на умалишённого, плюнул на огурец и говорит:
— Да мне твой труд, гражданин, без надобности. Мне курить охота. А у соседа вон фабричная железная машинка за рупь-двадцать. И крутит быстрее. А твоя деревянная хреновина мне даром не упёрлась.
Тут у меня внутри вся марксистская надстройка и рухнула.
Оказывается, плевать рынку на твои мозоли и пролитый пот! Цена, товарищи, образуется вовсе не оттого, что ты в чулане пыхтел. Она образуется оттого, нужна ли эта ерунда гражданам в данный конкретный момент и сколько этих граждан в очереди давится. Потребность — вот где собака зарыта!
И главную я тут мысль осознал. Если ты, гражданин, умеешь делать вещь, но не умеешь её продавать, — ты пропащий человек. Ты всю жизнь будешь продавать не товар, а свой собственный несчастный труд. А за труд тебе всегда дадут копейки, ровно на кефир и чекушку, чтоб ты с голоду не помёр и завтра опять к станку встал.
Хозяин жизни — не тот, кто пилит, а тот, кто продаёт. Учиться надо купеческому фарту, маркетингу, извиняюсь за выражение, и рыночному обхождению! А ежели ты только руками махать горазд, то сиди на своей трудовой теории и не гавкай.
Глава 20
Фридрих Энгельс и уставшая обезьяна
Давеча, уважаемый гражданин, довелось мне ознакомиться с портретом одного немецкого мыслителя. Фридрих Энгельс его фамилия. Борода у него, доложу я вам, колоссальная, аккуратная, сразу видно — человек умом выдающийся и в парикмахерскую ходил регулярно.
Так вот, этот самый Фридрих, находясь в заграничном городе Лондоне, вывел одну занятную теорию. Будто бы труд сделал из обезьяны человека. То есть бегало по джунглям этакое волосатое недоразумение, подхватило палку, давай ею кокосы сбивать — и на тебе, через эту нехитрую процедуру превратилось в сознательного гражданина в пальто и с часами.
Идея, конечно, сильная, марксистская. Но чисто с практической точки зрения — крайне сомнительная.
Взять, к примеру, нашего соседа по коммуналке, Митрофана Савельева. Митрофан трудится на заводе по двенадцать часов в сутки. Сила у него в руках невероятная, он этой силой металлические болванки ворочает. Труд, можно сказать, монументальный. Но сделала ли эта благородная деятельность из Митрофана передового человека?
Прости Господи. Как приходил он в общую кухню в засаленном капоте, так и приходит. Намедни кухонный топорик упёр и кричит, что это его личная собственность, на том основании, что он им дрова колол. Вот вам и весь труд. Руки-то у него от работы, может, и удлинились, как у той макаки, а сознание осталось на прежнем доисторическом уровне.
А всё почему? Потому что Фридрих Энгельс упустил одну мелкую, но сугубо научную деталь. Человека-то меняет не мозоль на ладони, а пустяковая книжка, вовремя прочитанная. Знания его меняют!
Вот если бы Митрофан вместо того, чтобы после смены за угол бегать, почитал бы, например, брошюру по гигиене или, допустим, правила социалистического общежития, он бы сразу понял, что чужой топорик брать не венец творения, а уголовный кодекс. Он бы, может, и капот свой постирал. И разговаривал бы не междометиями, а как приличный член жилищного кооператива.
Так что трудиться, оно, конечно, надо, против этого наука не спорит. Но без книжки и образования ты хоть сто лет палкой маши — человеком не станешь. Будешь просто очень уставшей, работящей обезьяной с повышенной производительностью труда.
Фридрих Энгельс и уставшая обезьяна
Давеча, уважаемый гражданин, довелось мне ознакомиться с портретом одного немецкого мыслителя. Фридрих Энгельс его фамилия. Борода у него, доложу я вам, колоссальная, аккуратная, сразу видно — человек умом выдающийся и в парикмахерскую ходил регулярно.
Так вот, этот самый Фридрих, находясь в заграничном городе Лондоне, вывел одну занятную теорию. Будто бы труд сделал из обезьяны человека. То есть бегало по джунглям этакое волосатое недоразумение, подхватило палку, давай ею кокосы сбивать — и на тебе, через эту нехитрую процедуру превратилось в сознательного гражданина в пальто и с часами.
Идея, конечно, сильная, марксистская. Но чисто с практической точки зрения — крайне сомнительная.
Взять, к примеру, нашего соседа по коммуналке, Митрофана Савельева. Митрофан трудится на заводе по двенадцать часов в сутки. Сила у него в руках невероятная, он этой силой металлические болванки ворочает. Труд, можно сказать, монументальный. Но сделала ли эта благородная деятельность из Митрофана передового человека?
Прости Господи. Как приходил он в общую кухню в засаленном капоте, так и приходит. Намедни кухонный топорик упёр и кричит, что это его личная собственность, на том основании, что он им дрова колол. Вот вам и весь труд. Руки-то у него от работы, может, и удлинились, как у той макаки, а сознание осталось на прежнем доисторическом уровне.
А всё почему? Потому что Фридрих Энгельс упустил одну мелкую, но сугубо научную деталь. Человека-то меняет не мозоль на ладони, а пустяковая книжка, вовремя прочитанная. Знания его меняют!
Вот если бы Митрофан вместо того, чтобы после смены за угол бегать, почитал бы, например, брошюру по гигиене или, допустим, правила социалистического общежития, он бы сразу понял, что чужой топорик брать не венец творения, а уголовный кодекс. Он бы, может, и капот свой постирал. И разговаривал бы не междометиями, а как приличный член жилищного кооператива.
Так что трудиться, оно, конечно, надо, против этого наука не спорит. Но без книжки и образования ты хоть сто лет палкой маши — человеком не станешь. Будешь просто очень уставшей, работящей обезьяной с повышенной производительностью труда.