Декан Историко-Политического Факультета ИнРПК, историк-архивист, канд. ист. наук, консультант-эксперт в сфере геральдики, военной и экономической истории России, стандартизации и технического регулирования Мария Геннадьевна ФИВЕЙСКАЯ отвечает на вопросы студентов 13 мая 2026 года
1.Вы специалист по Н.С. Мордвинову — реформатору александровской эпохи, который пытался модернизировать экономику и управление империей. Какие принципы управления из «старой школы» сегодня оказались бы востребованы в нашей административной вертикали?
Н.С. Мордвинов служил при Екатерине II, Александре I и Николае I. Он был реформатором, который пытался модернизировать экономику и управление империей.
Принципы управления «старой школы» ложились на модель, созданную при Петре I – это «табель о рангах». Все, кто служит империи, были распределены в соответствии с разрядами государственной службы. И высшие администраторы Российской, то есть те, кто входил в высшие строгие табели о рангах, – это люди, которые действительно составляли костяк управленческой элиты Российской империи.
Среди элиты того времени не было людей необразованных. Это были люди, которые были не только наделены талантами, но и могли эти таланты реализовать в рамках очень интенсивной – в большинстве случаев военной – подготовки. Их опыт включал то, что мы с вами сейчас называем карьерой и в военной, и в гражданской средах. И это вырабатывало особый тип управленцев. Это очень повышало требования к качеству образования и актуализировало тот формат служения, который характерен именно для военной составляющей государства.
В последние годы мы наблюдали резкое сокращение доли тех, у кого есть военное образование и военный опыт в системе государственного гражданского управления. Российская же империя наиболее динамично росла и развивалась тот период, когда эта система была военно-гражданской.
Люди «старой школы» были готовы уходить в отставку, особенно в случаях полной неприемлемости происходящего для них как для высших должностных лиц.
Иногда первому лицу, самодержцу нужно принимать политическое решение и идти против того, о чем говорят управленцы высшего уровня.
2.В 2025–2026 годах правительству продлены антикризисные полномочия, а также обсуждается эффективность технологической политики государства. Как преподаватель истории государственного управления какие «родовые травмы» российской бюрократии Вы считаете самыми трудноизлечимыми на пути к инновационному управлению?
Самым трудноизлечимым на пути к инновационному управлению, если мы не изменим принципиально всю систему, является вопрос целеполагания. Никакое инновационное управление без начертания ясной цели, сформулированный с учётом интересов народа, невозможно. В данном случае мы с вами наблюдаем инновации ради инноваций.
Трагедия бюрократии поздней российской империи в том, что не было программы развития, не было национального целеполагания. Его и не могло быть, потому что все проекты и программы были направлены на сохранение существующего строя и существующего распределения в этой системе.
Родовая трагедия бюрократии в том, она не может себе позволить сказать правду – общей цели для всего народа у системы нет.
3.Если бы Вам предложили написать том «Истории российской государственности» о периоде 2022–2026 гг., какие три ключевых процесса, меняющих саму ткань государства, Вы бы выделили?
Ключевые процессы, прежде всего, связаны с комплексом общего кризиса той глобальной системы, в которой мы живём. До 2020-22 годов были иллюзии, что существующие проблемы являются проблемами частными. Михаил Леонидович Хазин очень давно говорит о том, что налицо общий кризис той системы, в котором существует наша глобальная цивилизация. И то, что мы имеем дело не с какой-то конкретной ситуацией, не с частной проблемой или даже набором проблем, а с качественным кризисом, стало осознаваться не только интеллектуалами, которые слушают его выступления, это стало широким пониманием.
Это глобальное понимание и общее признание того, что кризис носит качественный характер, и за качественным характером кризиса должен последовать и качественный переворот, и создание качественно новой системы. Это первый ключевой процесс, который определяет меняющуюся ткань государства.
Второй момент заключается в том, что мы позволили себе начать говорить национальным языком. Я говорю о русских людях в данном случае. Мы перестали бояться ответа на вопрос, кто мы такие, мы стали включать в ответ то, что я – русский. Это революционная ситуация, которая была очень долго табуирована. Когда все участники процессов позволяют себе собственную идентичность, это качественно трансформирует все процессы, и тогда все, кто живёт в нашей великой стране, не находятся в ущемлённом порядке.
Третий ключевой процесс – это, безусловно, совершенно другой уровень рефлексии духовной составляющей. В эти годы произошёл переход к тому, чтобы не просто тихо дома говорить «я исповедую», а к тому, что мы можем говорить об этом гласно и говорить о том, что есть высшая сфера целеполагания – а это очень важно именно и для всех обществоведческих дисциплин, и для самого государства. И сфера эта касается именно духа.
Первый качественный ключевой процесс – это осознание качества состояния, в котором мы находимся, как качественного кризиса. Второе – это открытый ответ на вопрос о том, кто я и включение в этот ответ своей национальной идентичности. И третий вопрос – само признание сферы духа как управляющей всеми нижестоящими структурами. Все эти процессы находятся в движении, ничто здесь не является законченным.
4.В профессиональной среде много споров о введении единого учебника истории. В одном из интервью Вы говорили о важности «живой, эмоциональной» истории. Что важнее – «живая история» или унификация образовательного контента в соответствии с государственной идеологией?
Государственную идеологию мы до сих пор не сформулировали, поэтому до того шага, который будет касаться того, что образовательный контент будет унифицирован в соответствии с государственной идеологией, нам пока ещё как до луны. И пока у нас идёт унификация по другим принципам.
Единый учебник истории очень важен – это то, что на уровне формирования создает единую платформу для того, чтобы в обществе осуществлялась нормальная коммуникация. Единый учебный материал, безусловно, является интегрирующим, но единый учебный материал должен допускать возможности дополнительного образования, расширения того, что есть в базовом учебном материале, и не должен быть ограничивающим для всего, что выходит за пределы этого единого учебника. Пространство индивидуального развития и отдельных сегментов общества и конкретного ученика, безусловно, должно обеспечиваться.
Живая история – очень нагруженное, сложное понятие. Для меня каждый раз даже ответ на этот вопрос является новым. И сегодня я бы говорила о живой истории, как о той, которая меняется даже в профессиональном сознании. Для меня история живая в том числе потому, что она не статична. У меня нет законсервированного пространства, в котором сформировались какие-то мои подходы. Я сталкиваюсь с тем, что я должна если не обнулять свое представление об истории, то, скажем так, перезаливать его во всех тех инстанциях, которые у меня сформированы в отношении тех или иных проблем.
5.В этом году активно обсуждаются ротации губернаторского корпуса и отношения центра с элитами. Современный губернатор — это «государев наместник» или эффективный кризис-менеджер корпорации «Российская Федерация»?
Губернатор не может быть менеджером. менеджмент и управление, когда мы говорим про государственное управление, это не совсем сопрягаемые понятия или даже совсем не сопрягаемые. Менеджмент в государственном управлении появился из некритичного переноса практик управления сначала из производственно-промышленного сектора в непроизводственно-промышленный, то есть в те сферы, которые не занимаются непосредственно выпуском продукции – в кинопроизводство, в социальные услуги, в медицину, в разного рода педагогическую среду от детского сада до высшей школы. И после этого тот менеджеризм, который покинул свою исходную колыбель – промышленное производство, для которого он создавался – и пришёл в государственное управление.
Государственное управление качественно отличается и с точки зрения мотивации сотрудников, и с точки зрения того, что мы делаем внутри процессов и что должно быть результатом, продуктом этого процесса. Эти качественные отличия не были учтены при переносе того, что мы с вами называем подходы классического менеджмента в не приспособленные для этого сферы. Туда же подгружались разного рода параменеджментские практики, создавалось огромное количество ненужной в госуправлении документации. Это тяжёлая история. Но об этом мы с вами подробно поговорим в процессе работы уже в учебном курсе.
Как только мы заменяем слово «управленец» на «менеджер», мы сразу, идя от слова, получаем очень серьёзное разветвление.
6.Вы окончили МГИАИ в 1993 году и стали кандидатом наук в 2002-м, сейчас преподаёте в Президентской Академии. Оглядываясь на 30 лет работы в исторической науке и госслужбе: если сравнивать качество управления и состояние исторического сознания в России образцов 1993 и 2026 годов — мы потеряли что-то ценное или, наоборот, обрели недостающую устойчивость?
Мы не можем симметрично выстроить потери и приобретения. Есть то, что мы потеряли, есть то, что мы приобрели. Мы потеряли социально-статусно защищённую корпорацию учёных, в т.ч. историков, и корпорацию преподавателей. Есть и какие-то положительные тенденции, есть отрицательные тенденции. Но ту корпорацию, которая существовала как наука, как преподавательское сообщество, мы потеряли. Это очень специфическая сфера деятельности, она требует стабильности, требует длительных дистанций для работы с проблематикой.
Современная модель финансирования науки опирается на грантовую модель, при которой вы должны выдавать результат через год, в редких случаях через три. Ни одна серьёзная научная проблема не поддается таким кавалерийским атакам. Серьёзные научные исследования требуют очень большого времени и очень ограниченной преподавательской нагрузки.
В основном те, кто занимаются наукой, это люди, прежде всего, преподающие. Современная так называемая преподавательская нагрузка практически не оставляет времени для того, чтобы заниматься наукой много. Я кланяюсь до земли всем тем, кому это удаётся. Я хорошо знаю, что это делается за счёт всего времени жизни, даже за счёт времени на элементарное восстановление после работы. Это полное отсутствие отпуска, выходных дней и вообще какого-то досуга.
Мы потеряли целую значительную часть социума, которая функционировала, имея возможность заниматься научными исследованиями. И, безусловно, резко сократилось количество исследовательских институтов. В общественных науках, в принципе, было не очень много. Их было больше в промышленности, в фундаментальной науке. Там тоже произошли очень резкие сокращения. Это к вопросу о потерях. Качественная наука и её поле сжимаются.
Что мы приобрели? Приобрели мы, безусловно, именно за счёт того, что были сняты барьеры в доступе к знанию, к трансграничному общению, и это очень реальный эффект того, что произошло. Это, безусловно, широкий доступ к мировому знанию. И все 90-е годы шло освоение того, доступ к чему ранее был очень и очень ограничен.
Сама по себе цифровизация и современные технологии, которые очень многие проблемы решают и принципиально меняют многие алгоритмы работы – это тоже плюс.
Устойчивость — это только состояние смерти. Здоровая неустойчивость является стимулирующим фактором. И даже несмотря на высокую степень неустойчивости, всё равно выходят очень интересные и глубокие исследования, которые действительно выводят нашу науку на новый уровень.
7.Существуют ли какие-то исторические параллели между теми процессами, которые мы наблюдаем сегодня, и тем, что происходило в последние годы существования Российской империи, а также событиями позднего СССР вплоть до его распада? Какие исторические ошибки прошлого стоило бы учитывать сегодня?
Мы соотносим каждый текущий год с каким-то кризисным годом прошлого. Это свойство нашего разума. Нам кажется, что здесь и сейчас мы живём в состоянии катастрофы. Сейчас нам тяжело, есть ощущение, что где-то глупцы, где-то предатели. Но чем больше я вглядываюсь в документы начала прошлого века, тем больше понимаю, что это и близко, к счастью, не похоже на тот уровень морального обвала, который существовал на излёте Российской империи. Временами может показаться, что что-то похоже. Есть искушение проводить такие параллели, но я бы сказала, но они не обоснованы.
Излёт СССР, поздний СССР, тоже нет, потому что то, что строил народ, и тот общий концепт будущего, который существовал для народа, был проговорен и формализован, хотя элита от него отреклась и начала играть в совсем другую игру. Это совершенно не похоже на то, что мы с вами имеем сейчас. К сожалению или к счастью, мы с вами находимся в совершенно ином состоянии.
Для нас, для народа, тот идеал, куда мы идём, не проговорен. Вот советский народ ещё продолжал идти к этому идеалу, а его элита уже формировала совсем другую модель. В нашем же случае мы всем народом пока не понимаем, куда мы идём. Индивидуально, может быть, понимаем, а вот всем народом нет. О чем думает элитарная часть и не продаёт ли она опять систему, которая была самой элитой признана неудачной, отыгравшей, и сбитой – это уже другой вопрос. Но в отличие от СССР, у нас нет того проекта, к которому мы бы продолжали дружными рядами идти.
Давайте закончим тем, какие исторические ошибки прошлого стоило бы учитывать сегодня. Есть ошибки, которые были переходящими. Назовём их даже не ошибками, а нерешёнными проблемами. Если говорить о всём XIX и всём XX веке, мы не смогли решить проблему русского народа в том большом имперском пространстве, которое называлось сначала Российской империей, а потом Советским Союзом. Мы не смогли оторваться от теории компенсации тем, кто вошёл в состав единого большого государства, компенсации этого вхождения за счёт основных ресурсов русского народа. Так было в имперский период, так было в советский период.
И если мы рассматриваем именно это как ту проблему, которую мы не смогли решить адекватно, как ту проблему, которая привела к тому, что значительная часть тех, кто идентифицировал себя как русских, перестала воспринимать власть в стране в качестве власти, работающей с учётом интересов русского народа. Нельзя отодвигать эту тему только потому, что она может кого-то обидеть. Если мы будем двигать это на задворки, в режиме «само рассосётся и как-то да управится», то мы рискуем повторить те трагедии, которые случились и с Российской империей, и с Советским Союзом.
Следующей очень серьезной проблемой, с моей точки зрения, была проблема идентификации и преемственности элит. Русская власть, русская элита, т.е. царствовавшая династия, не пошла на существенную трансформацию себя именно как династии с тем, чтобы представлять всё-таки национальную структуру, а не структуру, которая отдает приоритет иностранным невестам. Эта трагедия, когда династия оказалась оторвана полностью от национальных корней и играла в русскость при помощи развития и эксплуатации русского стиля, с моей точки зрения, была системной ошибкой.
В советское время эта проблема выглядела совсем иначе, но так или иначе мы не получили интегрированной со всей страной элиты. Природа этой дезинтеграции в Российской империи была одна, в советское время эта природа была совсем другая. Итог общий. Дезинтеграция властной элиты и народа.
Та дезинтеграция, которая протекает сейчас за счёт того, что закупоривается и консолидируется круг властьпридержащих и нарастает имущественный разрыв, который в нашем обществе неприемлем, — это в другой форме та же самая ошибка дезинтеграции элит и общества. У них не может быть общих целей.
В имперский период общих целей быть не могло, и их не артикулировали как слишком разные, поэтому все программы развития только консервировали. В позднесоветский период цели элиты и народа как сущности тоже были разорваны, и пошла дезинтеграция именно в силу разного целеполагания. И сейчас тоже мы с вами видим то, что реальное целеполагание, по крайней мере, части элит не может быть озвучено в публичном поле. Но толику оптимизма сообщает то, что мы сейчас вполне свободно можем об этом говорить.
Прошёл угар новизны от того нового формата социально-экономических отношений, с которым мы имели дело в 90-е годы. Прошли тяжёлые, очень кризисные, в идеологическом состоянии, с моей точки зрения, самые тяжёлые 2010-2013 годы, когда сгустившаяся тьма, если мы говорим про обществоведение, оказалась всепоглощающей.
Мы вышли на тот виток, когда мы поняли, что те проблемы, которые у нас сложились в 90-е и 00-е, были не издержками комплексного переворота всего строя, а что это качественный параметр той системы, в которую мы вошли, что это не то, что ситуативно рассосётся. При этом понимании и в ситуации того, насколько силён наш народ во всех своих составляющих, будет и победа. Поэтому я думаю, что победа будет за нами!
1.Вы специалист по Н.С. Мордвинову — реформатору александровской эпохи, который пытался модернизировать экономику и управление империей. Какие принципы управления из «старой школы» сегодня оказались бы востребованы в нашей административной вертикали?
Н.С. Мордвинов служил при Екатерине II, Александре I и Николае I. Он был реформатором, который пытался модернизировать экономику и управление империей.
Принципы управления «старой школы» ложились на модель, созданную при Петре I – это «табель о рангах». Все, кто служит империи, были распределены в соответствии с разрядами государственной службы. И высшие администраторы Российской, то есть те, кто входил в высшие строгие табели о рангах, – это люди, которые действительно составляли костяк управленческой элиты Российской империи.
Среди элиты того времени не было людей необразованных. Это были люди, которые были не только наделены талантами, но и могли эти таланты реализовать в рамках очень интенсивной – в большинстве случаев военной – подготовки. Их опыт включал то, что мы с вами сейчас называем карьерой и в военной, и в гражданской средах. И это вырабатывало особый тип управленцев. Это очень повышало требования к качеству образования и актуализировало тот формат служения, который характерен именно для военной составляющей государства.
В последние годы мы наблюдали резкое сокращение доли тех, у кого есть военное образование и военный опыт в системе государственного гражданского управления. Российская же империя наиболее динамично росла и развивалась тот период, когда эта система была военно-гражданской.
Люди «старой школы» были готовы уходить в отставку, особенно в случаях полной неприемлемости происходящего для них как для высших должностных лиц.
Иногда первому лицу, самодержцу нужно принимать политическое решение и идти против того, о чем говорят управленцы высшего уровня.
2.В 2025–2026 годах правительству продлены антикризисные полномочия, а также обсуждается эффективность технологической политики государства. Как преподаватель истории государственного управления какие «родовые травмы» российской бюрократии Вы считаете самыми трудноизлечимыми на пути к инновационному управлению?
Самым трудноизлечимым на пути к инновационному управлению, если мы не изменим принципиально всю систему, является вопрос целеполагания. Никакое инновационное управление без начертания ясной цели, сформулированный с учётом интересов народа, невозможно. В данном случае мы с вами наблюдаем инновации ради инноваций.
Трагедия бюрократии поздней российской империи в том, что не было программы развития, не было национального целеполагания. Его и не могло быть, потому что все проекты и программы были направлены на сохранение существующего строя и существующего распределения в этой системе.
Родовая трагедия бюрократии в том, она не может себе позволить сказать правду – общей цели для всего народа у системы нет.
3.Если бы Вам предложили написать том «Истории российской государственности» о периоде 2022–2026 гг., какие три ключевых процесса, меняющих саму ткань государства, Вы бы выделили?
Ключевые процессы, прежде всего, связаны с комплексом общего кризиса той глобальной системы, в которой мы живём. До 2020-22 годов были иллюзии, что существующие проблемы являются проблемами частными. Михаил Леонидович Хазин очень давно говорит о том, что налицо общий кризис той системы, в котором существует наша глобальная цивилизация. И то, что мы имеем дело не с какой-то конкретной ситуацией, не с частной проблемой или даже набором проблем, а с качественным кризисом, стало осознаваться не только интеллектуалами, которые слушают его выступления, это стало широким пониманием.
Это глобальное понимание и общее признание того, что кризис носит качественный характер, и за качественным характером кризиса должен последовать и качественный переворот, и создание качественно новой системы. Это первый ключевой процесс, который определяет меняющуюся ткань государства.
Второй момент заключается в том, что мы позволили себе начать говорить национальным языком. Я говорю о русских людях в данном случае. Мы перестали бояться ответа на вопрос, кто мы такие, мы стали включать в ответ то, что я – русский. Это революционная ситуация, которая была очень долго табуирована. Когда все участники процессов позволяют себе собственную идентичность, это качественно трансформирует все процессы, и тогда все, кто живёт в нашей великой стране, не находятся в ущемлённом порядке.
Третий ключевой процесс – это, безусловно, совершенно другой уровень рефлексии духовной составляющей. В эти годы произошёл переход к тому, чтобы не просто тихо дома говорить «я исповедую», а к тому, что мы можем говорить об этом гласно и говорить о том, что есть высшая сфера целеполагания – а это очень важно именно и для всех обществоведческих дисциплин, и для самого государства. И сфера эта касается именно духа.
Первый качественный ключевой процесс – это осознание качества состояния, в котором мы находимся, как качественного кризиса. Второе – это открытый ответ на вопрос о том, кто я и включение в этот ответ своей национальной идентичности. И третий вопрос – само признание сферы духа как управляющей всеми нижестоящими структурами. Все эти процессы находятся в движении, ничто здесь не является законченным.
4.В профессиональной среде много споров о введении единого учебника истории. В одном из интервью Вы говорили о важности «живой, эмоциональной» истории. Что важнее – «живая история» или унификация образовательного контента в соответствии с государственной идеологией?
Государственную идеологию мы до сих пор не сформулировали, поэтому до того шага, который будет касаться того, что образовательный контент будет унифицирован в соответствии с государственной идеологией, нам пока ещё как до луны. И пока у нас идёт унификация по другим принципам.
Единый учебник истории очень важен – это то, что на уровне формирования создает единую платформу для того, чтобы в обществе осуществлялась нормальная коммуникация. Единый учебный материал, безусловно, является интегрирующим, но единый учебный материал должен допускать возможности дополнительного образования, расширения того, что есть в базовом учебном материале, и не должен быть ограничивающим для всего, что выходит за пределы этого единого учебника. Пространство индивидуального развития и отдельных сегментов общества и конкретного ученика, безусловно, должно обеспечиваться.
Живая история – очень нагруженное, сложное понятие. Для меня каждый раз даже ответ на этот вопрос является новым. И сегодня я бы говорила о живой истории, как о той, которая меняется даже в профессиональном сознании. Для меня история живая в том числе потому, что она не статична. У меня нет законсервированного пространства, в котором сформировались какие-то мои подходы. Я сталкиваюсь с тем, что я должна если не обнулять свое представление об истории, то, скажем так, перезаливать его во всех тех инстанциях, которые у меня сформированы в отношении тех или иных проблем.
5.В этом году активно обсуждаются ротации губернаторского корпуса и отношения центра с элитами. Современный губернатор — это «государев наместник» или эффективный кризис-менеджер корпорации «Российская Федерация»?
Губернатор не может быть менеджером. менеджмент и управление, когда мы говорим про государственное управление, это не совсем сопрягаемые понятия или даже совсем не сопрягаемые. Менеджмент в государственном управлении появился из некритичного переноса практик управления сначала из производственно-промышленного сектора в непроизводственно-промышленный, то есть в те сферы, которые не занимаются непосредственно выпуском продукции – в кинопроизводство, в социальные услуги, в медицину, в разного рода педагогическую среду от детского сада до высшей школы. И после этого тот менеджеризм, который покинул свою исходную колыбель – промышленное производство, для которого он создавался – и пришёл в государственное управление.
Государственное управление качественно отличается и с точки зрения мотивации сотрудников, и с точки зрения того, что мы делаем внутри процессов и что должно быть результатом, продуктом этого процесса. Эти качественные отличия не были учтены при переносе того, что мы с вами называем подходы классического менеджмента в не приспособленные для этого сферы. Туда же подгружались разного рода параменеджментские практики, создавалось огромное количество ненужной в госуправлении документации. Это тяжёлая история. Но об этом мы с вами подробно поговорим в процессе работы уже в учебном курсе.
Как только мы заменяем слово «управленец» на «менеджер», мы сразу, идя от слова, получаем очень серьёзное разветвление.
6.Вы окончили МГИАИ в 1993 году и стали кандидатом наук в 2002-м, сейчас преподаёте в Президентской Академии. Оглядываясь на 30 лет работы в исторической науке и госслужбе: если сравнивать качество управления и состояние исторического сознания в России образцов 1993 и 2026 годов — мы потеряли что-то ценное или, наоборот, обрели недостающую устойчивость?
Мы не можем симметрично выстроить потери и приобретения. Есть то, что мы потеряли, есть то, что мы приобрели. Мы потеряли социально-статусно защищённую корпорацию учёных, в т.ч. историков, и корпорацию преподавателей. Есть и какие-то положительные тенденции, есть отрицательные тенденции. Но ту корпорацию, которая существовала как наука, как преподавательское сообщество, мы потеряли. Это очень специфическая сфера деятельности, она требует стабильности, требует длительных дистанций для работы с проблематикой.
Современная модель финансирования науки опирается на грантовую модель, при которой вы должны выдавать результат через год, в редких случаях через три. Ни одна серьёзная научная проблема не поддается таким кавалерийским атакам. Серьёзные научные исследования требуют очень большого времени и очень ограниченной преподавательской нагрузки.
В основном те, кто занимаются наукой, это люди, прежде всего, преподающие. Современная так называемая преподавательская нагрузка практически не оставляет времени для того, чтобы заниматься наукой много. Я кланяюсь до земли всем тем, кому это удаётся. Я хорошо знаю, что это делается за счёт всего времени жизни, даже за счёт времени на элементарное восстановление после работы. Это полное отсутствие отпуска, выходных дней и вообще какого-то досуга.
Мы потеряли целую значительную часть социума, которая функционировала, имея возможность заниматься научными исследованиями. И, безусловно, резко сократилось количество исследовательских институтов. В общественных науках, в принципе, было не очень много. Их было больше в промышленности, в фундаментальной науке. Там тоже произошли очень резкие сокращения. Это к вопросу о потерях. Качественная наука и её поле сжимаются.
Что мы приобрели? Приобрели мы, безусловно, именно за счёт того, что были сняты барьеры в доступе к знанию, к трансграничному общению, и это очень реальный эффект того, что произошло. Это, безусловно, широкий доступ к мировому знанию. И все 90-е годы шло освоение того, доступ к чему ранее был очень и очень ограничен.
Сама по себе цифровизация и современные технологии, которые очень многие проблемы решают и принципиально меняют многие алгоритмы работы – это тоже плюс.
Устойчивость — это только состояние смерти. Здоровая неустойчивость является стимулирующим фактором. И даже несмотря на высокую степень неустойчивости, всё равно выходят очень интересные и глубокие исследования, которые действительно выводят нашу науку на новый уровень.
7.Существуют ли какие-то исторические параллели между теми процессами, которые мы наблюдаем сегодня, и тем, что происходило в последние годы существования Российской империи, а также событиями позднего СССР вплоть до его распада? Какие исторические ошибки прошлого стоило бы учитывать сегодня?
Мы соотносим каждый текущий год с каким-то кризисным годом прошлого. Это свойство нашего разума. Нам кажется, что здесь и сейчас мы живём в состоянии катастрофы. Сейчас нам тяжело, есть ощущение, что где-то глупцы, где-то предатели. Но чем больше я вглядываюсь в документы начала прошлого века, тем больше понимаю, что это и близко, к счастью, не похоже на тот уровень морального обвала, который существовал на излёте Российской империи. Временами может показаться, что что-то похоже. Есть искушение проводить такие параллели, но я бы сказала, но они не обоснованы.
Излёт СССР, поздний СССР, тоже нет, потому что то, что строил народ, и тот общий концепт будущего, который существовал для народа, был проговорен и формализован, хотя элита от него отреклась и начала играть в совсем другую игру. Это совершенно не похоже на то, что мы с вами имеем сейчас. К сожалению или к счастью, мы с вами находимся в совершенно ином состоянии.
Для нас, для народа, тот идеал, куда мы идём, не проговорен. Вот советский народ ещё продолжал идти к этому идеалу, а его элита уже формировала совсем другую модель. В нашем же случае мы всем народом пока не понимаем, куда мы идём. Индивидуально, может быть, понимаем, а вот всем народом нет. О чем думает элитарная часть и не продаёт ли она опять систему, которая была самой элитой признана неудачной, отыгравшей, и сбитой – это уже другой вопрос. Но в отличие от СССР, у нас нет того проекта, к которому мы бы продолжали дружными рядами идти.
Давайте закончим тем, какие исторические ошибки прошлого стоило бы учитывать сегодня. Есть ошибки, которые были переходящими. Назовём их даже не ошибками, а нерешёнными проблемами. Если говорить о всём XIX и всём XX веке, мы не смогли решить проблему русского народа в том большом имперском пространстве, которое называлось сначала Российской империей, а потом Советским Союзом. Мы не смогли оторваться от теории компенсации тем, кто вошёл в состав единого большого государства, компенсации этого вхождения за счёт основных ресурсов русского народа. Так было в имперский период, так было в советский период.
И если мы рассматриваем именно это как ту проблему, которую мы не смогли решить адекватно, как ту проблему, которая привела к тому, что значительная часть тех, кто идентифицировал себя как русских, перестала воспринимать власть в стране в качестве власти, работающей с учётом интересов русского народа. Нельзя отодвигать эту тему только потому, что она может кого-то обидеть. Если мы будем двигать это на задворки, в режиме «само рассосётся и как-то да управится», то мы рискуем повторить те трагедии, которые случились и с Российской империей, и с Советским Союзом.
Следующей очень серьезной проблемой, с моей точки зрения, была проблема идентификации и преемственности элит. Русская власть, русская элита, т.е. царствовавшая династия, не пошла на существенную трансформацию себя именно как династии с тем, чтобы представлять всё-таки национальную структуру, а не структуру, которая отдает приоритет иностранным невестам. Эта трагедия, когда династия оказалась оторвана полностью от национальных корней и играла в русскость при помощи развития и эксплуатации русского стиля, с моей точки зрения, была системной ошибкой.
В советское время эта проблема выглядела совсем иначе, но так или иначе мы не получили интегрированной со всей страной элиты. Природа этой дезинтеграции в Российской империи была одна, в советское время эта природа была совсем другая. Итог общий. Дезинтеграция властной элиты и народа.
Та дезинтеграция, которая протекает сейчас за счёт того, что закупоривается и консолидируется круг властьпридержащих и нарастает имущественный разрыв, который в нашем обществе неприемлем, — это в другой форме та же самая ошибка дезинтеграции элит и общества. У них не может быть общих целей.
В имперский период общих целей быть не могло, и их не артикулировали как слишком разные, поэтому все программы развития только консервировали. В позднесоветский период цели элиты и народа как сущности тоже были разорваны, и пошла дезинтеграция именно в силу разного целеполагания. И сейчас тоже мы с вами видим то, что реальное целеполагание, по крайней мере, части элит не может быть озвучено в публичном поле. Но толику оптимизма сообщает то, что мы сейчас вполне свободно можем об этом говорить.
Прошёл угар новизны от того нового формата социально-экономических отношений, с которым мы имели дело в 90-е годы. Прошли тяжёлые, очень кризисные, в идеологическом состоянии, с моей точки зрения, самые тяжёлые 2010-2013 годы, когда сгустившаяся тьма, если мы говорим про обществоведение, оказалась всепоглощающей.
Мы вышли на тот виток, когда мы поняли, что те проблемы, которые у нас сложились в 90-е и 00-е, были не издержками комплексного переворота всего строя, а что это качественный параметр той системы, в которую мы вошли, что это не то, что ситуативно рассосётся. При этом понимании и в ситуации того, насколько силён наш народ во всех своих составляющих, будет и победа. Поэтому я думаю, что победа будет за нами!