Вот, граждане, какая бывает петрушка. Ежели взять и глубоко копнуть заграничную, понимаешь, жизнь, то можно узнать массу удивительных вещей, от которых прямо-таки волосы на голове дыбом встают.
Живал-был за границей, в Шотландии, один шибко ученый гражданин Адам Смит. Был он, можно сказать, из себя видный мужчина, внук очень даже крупного землевладельца. Имел, так сказать, полное право на кусок хлеба с маслом. Но, будучи человеком сугубо интеллигентным, к физическому труду особой страсти не питал.
С детских лет этот Адам отличался, знаете ли, культурными замашками. Очень уважал местные шотландские танцы. Бывало, наденет клетчатую юбку, задерет повыше ноги и давай выплясывать всякие коленца. Публика, конечно, аплодирует, а он знай себе скачет, аж пар из него валит. А после этих танцев, изволите ли видеть, обожал гражданин Адам набить свое брюхо хаггисом. Это, доложу я вам, такой специальный шотландский деликатес, который делают из бараньих потрохов. Натрескается, бывало, до отвала, дышит тяжело, а в глазах — сплошное благорастворение.
Надо сказать, в личной жизни гражданин Смит вел себя крайне обособленно. Был, можно выразиться, закоренелый холостяк. Никаких тебе дам сердца, никаких семейных скандалов. А поскольку человек был страстной натуры, а супруги не имел, то предавался, понимаешь, разным там сугубо личным занятиям для успокоения нервной системы. И вот, значит, в процессе этого самого уединенного времяпрепровождения, когда мысли текли плавно и непринужденно, осенила его гениальная идея. Прямо-таки в голову ударила, извиняюсь за выражение. Взял он тогда бумагу, перо и накропал статью про так называемую невидимую руку рынка. Дескать, граждане, ежели каждый будет думать только о собственном кармане, то рынок сам собою отрегулируется и всем будет сплошное счастье и процветание.
А помимо писательской деятельности, служил этот Адам государственным человеком. Занимал, можно сказать, видный пост крупного таможенного чиновника. Должность, сами понимаете, хлебная. Контрабанду ловил, пошлины подсчитывал. И вот что занятно: находясь на государевой службе, гражданин Смит вовсе не чурался мелкого, так сказать, предпринимательства. Занимал деньжата разным гражданам под проценты. Иными словами, давал в рост. И никакой, понимаешь, совести у него по этому поводу не наблюдалось. Никакого тебе греха. Наоборот, считал это дело вполне почтенным. Капитал, говорит, должен расти и приумножаться.
Вот такая, граждане, получилась интересная история. С одной стороны — танцы и бараньи потроха, с другой — глубокие научные открытия и ростовщичество. Одно слово, заграничная жизнь.
Глава 2
Про Адама Смитаи ссудный процент
Вот вам, граждане, история, всамделишная и поучительная, как один шотландский товарищ науку придумал, а заодно и карман свой набил.
Жил-был в славном городе Керколди гражданин Адам Смит. Работал он, значит, на таможне. И такая у него, понимаешь, должность была — сущая благодать. Ходят всякие купцы, везут заморский товар, а товарищ Смит их помаленьку досматривает.
Досматривает он, значит, досматривает, и вдруг замечает за собой удивительную черту характера. Видит гражданин Смит, что от всяких там фабрик, пароходов, парков, театров и культурных граждан в душе его никакого особенного трепета нету. А как увидит он, к примеру, золотой червонец, так прямо сердце замирает и дышать становится легче.
И подумал тогда Смит: «Позвольте, граждане! Какая же это глупость — народное просвещение или там мостовые булыжные строить. Это всё пустяки и буржуазные предрассудки. Главное богатство любого государства — это чистый, полновесный, желтенький металл. То есть, золото!»
Сказано — сделано. Будучи человеком передовым и учёным, он эту мысль не просто так в голове держал, а оформил в виде научной теории. Дескать, чтоб государство процветало, надо всячески поощрять вывоз товара за границу, а ввозить обратно исключительно золото в кубышку. А народ? А народ обойдется. Главное, чтоб в казне позвякивало.
Теория теорией, но и практику товарищ Смит тоже не забывал. На службе таможенной он к купцам был весьма внимателен. Бывало, идет купец с товаром, а гражданин Смит ему эдак подмигнет:
— Вы, гражданин, товаров-то поменьше декларируйте. А мне за труды праведные отсыпьте золотишком. А то ведь могу и не пропустить.
Купцы народ понятливый, взятки давали исправно. И гражданин Смит это золото не в матрас прятал, а пускал в оборот. Давал, значит, под процент. И рос его капиталец не по дням, а по часам. И стал наш Адам гражданином весьма состоятельным и уважаемым.
Иные граждане, конечно, крутили пальцем у виска и говорили:
— Ишь ты, какой скупой рыцарь! Деньги копит, а сам ходит в старом сюртуке.
А Смит им на это с научной точки зрения отвечал:
— Вы, граждане, ничего не понимаете в экономике! Я не просто так коплю. Я капитал приумножаю! Это же основа благосостояния всего общества.
Вот так, граждане, благодаря одному таможеннику и его любви к жёлтому металлу, появилась целая наука. И теперь каждый уважающий себя министр финансов знает: не в культуре счастье, а в золотом запасе.
Утро Вольтера. Художник — Жан Гюбер (1721-1786)
Глава 3
Про Вольтера и Адама Смита
Осенью 1765 года Вольтер, которому правительство за мошенничество и финансовые спекуляции воспретило въезд в Париж, заседал в своём имении Ферне.
Вдруг — стук! На пороге сам Адам Смит — ростовщик и большой дока по части мздоимства, приехавший перенять опыт сомнительных финансовых спекуляций и мошенничества.
Философы обменялись рукопожатиями.
— Здравствуйте, гражданин Смит, — говорит Вольтер, хитро щурясь. — Какими судьбами в наших швейцарских краях?
Адам Смит мнётся, снимает шляпу и с глубоким уважением отвечает:
— Уважаемый мэтр, наслышан я про ваши феноменальные доходы. Это ж уму непостижимо, один из богатейших людей Франции! Я сам человек просвещённый, в ростовщичестве и взятках толк знаю, но ваши финансовые схемы меня до глубины души потрясли.
— Это все философия, голубчик, — отмахивается Вольтер, почёсывая в затылке. — Главное — вовремя сориентироваться, где государство с церковью недоглядели, и оттяпать от казны кусок. Свобода личности нужна исключительно для свободы спекуляций!
Приятели прошли в кабинет, где вели долгие беседы. Смит был поражён умом хозяина и его неустанной борьбой с контролем государства.
— Вы, месье, прямо как Робин Гуд, — восхищённо шептал Адам Смит, перебирая золотые монеты. — Только отбираете не у граждан, а у самой короны в виде честных налогов. И никаких тебе очередей, никаких взяточников в коридорах! Чистый бизнес.
На том и порешили. Беседы двух мыслителей оставили глубокий след, а принципы вольной торговли и свободы от надзора, обкатанные в Ферне, легли в основу знаменитых трудов Смита о ростовщичестве.
Вольтер, встречающий гостей. Художник — Жан Гюбер
Глава 4
Про Вольтера и математику
Граждане, вы только подумайте, какая удивительная штука получается, когда интеллигентный человек садится за один столик с учёным математиком. Прямо-таки форменный конфуз для государственной казны выходит! Значит, дело было в Париже, при старом режиме. Государство, желая покрыть свои убытки, выпустило в народ облигационный заём с лотереей. Ну, правительство, ясное дело, хотело как лучше: чтоб граждане денежки несли и купоны стригли. А вот насчёт арифметики у них вышло некоторое помрачение ума. Ну, натурально, не рассчитали бедные министры, что выплаты по билетам могут превысить их собственную выручку.
И вот сидит этот самый философ Вольтер в своей гостиной и пьёт, извиняюсь, кофе с круассанами. А к нему в гости захаживает гражданин Шарль Мари де ла Кондамин, который, между прочим, был большой дока по части точных наук вроде геометрии и всяких там вероятностей.
Товарищ Кондамин и говорит, поправляя пенсне:
— Слушай, Франсуа, — а Вольтера так по паспорту звали, — тут государство устроило лотерею. И, представьте себе, даёт оглушительный промах. Они за каждый маленький облигационный билет дают право участвовать в розыгрыше. А главный приз-то — полмиллиона франков.
Вольтер, человек крайне сметливый и большой насмешник, сразу смекнул, в чём тут фокус.
— Позвольте, — говорит. — Если мы с тобой, голубчик, скупим все эти маленькие билетики, мы же за бесценок заберем весь банк?
— Совершенно верно, — отвечает Кондамин.
— Математика — наука точная. Если все билеты наши, то главный куш гарантирован как пить дать!
Сказано — сделано. Организовали они, значит, синдикат, скинулись деньжатами, привлекли ещё граждан, у которых имелись нужные облигации. И давай скупать эти билетики пачками. Накупили столько, что сам нотариус, который их выдавал, даже удивился такому ажиотажу.
И что вы думаете? Каждое новое колесо фортуны — им выпадает выигрыш! Государство платит, скрипит зубами, а Вольтер только подсчитывает барыши. Почти полмиллиона франков чистоганом получил!
Потом, конечно, министры спохватились. Стали возмущаться, мол, граждане, это же форменное безобразие и ограбление казны. Подали в суд.
Но Вольтер на то и был гением, чтоб ловко парировать такие выпады.
— Граждане судьи, — говорит, выступая на процессе. — Всё по закону. Ваши собственные математики считали. Какие могут быть претензии к честным гражданам, если вы сами не умеете считать?
Суд посмотрел на дело и вынужден был признать: да, мол, всё по правилам. Победителей не судят.
Министра финансов, конечно, с треском выгнали, лотерею прикрыли, а Вольтер... а Вольтер на эти трудовые деньги купил себе имение. И стал себе спокойно сидеть, сочинять пьесы, критиковать порядки и писать всякие сатирические романы, ни в чем себе не отказывая и совершенно не завися от капризов монарха.
Такая вот, понимаешь, занимательная арифметика. Она, граждане, знаете ли, дисциплинирует ум и очень даже способствует укреплению личного бюджета.
Глава 5
Про Вольтера и Жан-Жака Руссо
Послушайте, граждане, какая была петрушка. Жил-был некий Жан-Жак Руссо. Гражданин этот с самых юных лет, как говорится, отличался удивительной способностью притворяться, лгать и к чужому имуществу руки прикладывать. Был он, можно сказать, эгоист, выходящий из ряда, полный тщеславия и такой гордыни, что сундук с приданым позавидует. О себе самом он выражался завсегда с чувством глубокого удовлетворения. Дескать, я, граждане, создан совсем не по подобию людскому, природа меня вылепила в единственном числе, а форму после этого безобразия взяла, да и уничтожила.
Мысль же, осенившая его в один прекрасный момент, заключала в себе всю суть его внутреннего устройства. Ходил он, значит, по Сен-Жерменскому лесу, фантазировал и до того дофантазировался, что провозгласил: науки и искусства — сплошной разврат, а просвещение и вся культура — это чистая ложь и форменное преступление. Требовал он социального равенства, разделения труда и отмены собственности. Ну, прямо как небезызвестный Полиграф Шариков, только в парике и с пером в руках.
И всё бы ничего, бродил бы себе по лесу дальше, но тут вблизи Женевы обретался другой философ — Франсуа Мари Аруэ, которого кликали Вольтером. Этот гражданин Вольтер тоже любил поумничать, но при этом держал в Фернее собственный домашний театр и развивал у женевцев вкус к драматическим искусствам. А гражданин Руссо взял, да и настрочил «Письмо о зрелищах», где со всей пролетарской ненавистью восстал против этого самого театра. Дескать, нечего тут культурно разлагаться, вернёмся лучше к первобытному блаженству.
Вольтер, живший рядышком, сразу понял, что этот литературный плевок направлен аккурат в его огород и рушит все его просветительские труды в Женеве. И так осерчал фернейский отшельник, что не знал меры в своём гневе. Возненавидел он Жан-Жака лютой ненавистью. То в письмах глумился над его фантазиями, то и вовсе выставлял его перед честным народом сумасшедшим.
Полемика меж ними пошла такая, что искры летели. Вскоре Руссо запрещают въезд в родную Женеву, в чём он, понятное дело, обвинил козни хитрого Вольтера.
Терпение Вольтера лопнуло, и он издал анонимный памфлет. В нём он чёрным по белому расписал, что гражданин Руссо есть тайный агент, задумавший ниспровергнуть женевскую конституцию и подорвать устои христианской религии.
На том их культурное общение и завершилось. Руссо обиделся, заявив «Я вас не люблю», а Вольтер продолжил потешаться, утверждая, что ещё никогда не было потрачено столько ума на попытку вернуть человечество обратно в пещеры.
Глава 6
Излияния кёнигсбергского гражданина о Канте Иммануиле
Нет, граждане, я решительно протестую против критики в адрес холостяков. Конечно, семейный уют, суп с фрикадельками и законная супружница в тёплом платке — это вещь хорошая, монументальная. Но вы поглядите на это дело с точки зрения чистой науки и всемирной философии.
Вот взять, к примеру, известного немецкого мыслителя Иммануила Канта. Жил человек в городе Кёнигсберге, ходил по часам, как трамвай, и написал столько книг, что их без тележки со склада не уволочешь. И что вы думаете? Ни одной бабы в его квартире за всю долгую жизнь не зарегистрировано. Чистоплюй был колоссальный.
А между тем, женский пол Канта очень даже уважал. Он ведь не был каким-нибудь небритым затворником, который сидит в подвале и мышей ловит. Наоборот. Мужчина он был светский, аккуратный, любил надушиться, надеть кафтан с золотой каёмкой и пойти в гости пообедать. Дамы от него буквально млели. «Ах, — говорили, — господин профессор, до чего вы тонко рассуждаете про прекрасное и возвышенное! Скушайте ещё кусочек марципана». Кант марципан кушал, ручки дамам целовал, но как только дело доходило до законного брака, тут у него в организме происходил полный откат назад. Он сразу начинал высчитывать это дело по формулам.
Один раз, говорят, он всерьёз нацелился жениться на одной симпатичной вдове. Другой бы на его месте сразу побежал в загс или что у них там в Пруссии было. Но Кант — человек системы. Он сел за стол, взял гусиное перо и давай составлять калькуляцию: сколько уйдёт на юбки, сколько на чепчики, не нарушит ли женский крик его «Критику чистого разума» и какую вообще пользу приносит брак в государственном масштабе. В общем, пока он три года вычислял баланс и дебет с кредитом, вдова не выдержала такой волокиты, плюнула и уехала с каким-то заезжим майором. Кант, конечно, погоревал минут пять, а потом записал в дневнике, что казна ничего не потеряла, и пошёл пить чай.
А в своих философских трудах он этот женский вопрос окончательно зарегулировал. По его строгой науке выходило, что женщина — это, конечно, существо приятное во всех отношениях, но до высшей морали и чистой логики недотягивает. Мол, пускай они лучше дома сидят, занимаются чувствами, а в абстрактное мышление не лезут, чтоб не попортить нежный инструмент. Больше того, он прямо написал, что в гражданском смысле барышни — это пассивные элементы, вроде домашних слуг или несовершеннолетних. То есть голосовать им нельзя, а подчиняться мужчине — это их природный долг.
И даже к акту законного сожительства он подошёл с такой юридической сухостью, что просто оторопь берёт. Брак у него в книжках деликатно назван «договором о взаимном пользовании половыми органами». Каково, а? Это же надо додуматься — перевести любовь на язык аренды имущества!
Хотя, между нами говоря, сам Кант этой арендой так ни разу и не воспользовался. Французские исследователи прямо намекают, что старик всю жизнь прожил в строжайшей экономии сил. Боялся, понимаете ли, что любовные волнения нарушат его кровообращение и собьют график прогулок. Променял, грубо говоря, живую бабу на чистый разум. Так и умер девственником в окружении своих толстых фолиантов. Конечно, для мировой науки это, может, и гигантский плюс. Никто не пилил великого человека за не вынесенное ведро и не требовал денег на новое котиковое манто. Но чисто по-человечески, граждане, как-то это обидно и даже, можно сказать, моветон.
Глава 7
Давид Рикардо -- людовед и «людоед»
Граждане, послушайте, до чего доводит человека излишнее увлечение научными цифрами и биржевыми бюллетенями. Жил в Лондоне один молодой человек по имени Давидка, по фамилии Рикардо. Папаша его, почтенный старик Абрахам, происходил из сефардских евреев и всю жизнь прилично зарабатывал на бирже. Крутился, соображал, акции туда-сюда перекидывал. И Давидку с малых лет к делу приставил. Помоги, говорит, сынок, родному отцу, подержи мешок с фунтами sterlingов.
И что вы думаете? Давидка этот, молодой шкет, папашу за пояс заткнул. Так наловчился на бирже спекулировать, что моргнуть не успели — а у него уже полный карман золота. Деньги, конечно, не пахнут, но Давидке этого мало показалось. Ему, понимаете, благородства захотелось. Политического веса.
А как в Англии приличному спекулянту в политику пройти? Очень просто. Нашел он на карте одно Ирландское местечко. Извиняюсь, совершенно гнилое местечко. Три калеки, две коровы и один избиратель, да и тот перманентно пьяный. Давидка туда, конечно, сам не поехал — сыро там и пахнет торфом. Он просто отсчитал сколько надо фунтов, купил себе кресло в Палате Общин и стал государственным деятелем. Сидит, в носу пальцем крутит и законы для пролетариата выдумывает.
А выдумывал он, надо сказать, с большим экономическим цинизмом. Насчет безработицы у него была чистая фантастика. Глядит Давидка из своего суконного кресла на бедных людей и рассуждает: «Безработицы, — говорит, — в настоящей рыночной экономике быть никак не может. Это научный абсурд. Потому как, ежели рабочих рук становится лишком много, то избыточное население просто пускай вымирает от голода. Нет человека — нет проблемы, и рынок снова приходит в идеальное равновесие. Очень, — говорит, — это для торговли полезно».
А уж про зарплату он такую теорию залудил, что хоть стой, хоть падай. Назвал это «железным законом». Рассуждал Давидка просто, по-биржевому: «Ежели, — говорит, — капиталист по глупости душевной подымет рабочему человеку жалованье, то рабочий от такой радости что сделает? Он же не в театр пойдет. Он немедленно начнет заводить детей. Год проходит — ребёнок, два года — два ребёнка, а через десять лет у него по избе целая фабрика бегает. И что мы имеем в итоге? ЭТИХ рабочих становится больше, чем рабочих мест. Соответственно, на бирже труда опять давка, и зарплата с грохотом падает вниз, прямо к мышьяку и сухой корочке. Так что, граждане пролетарии, не просите прибавки — ваших же будущих детей жалко, всё равно ведь от рынка обесценятся».
Вот такую науку закрутил бывший биржевой спекулянт. И главное, сидит в Палате Общин, чаёк с бергамотом пьёт и думает, что всю жизнь по полочкам разложил. А то, что человеку, кроме железного закона, еще кушать каждый день хочется — это в его сефардской бухгалтерии почему-то не помещалось.
Глава 8
Шарль Фурье и свальный грех
Гражданин Шарль Фурье, прославленный французский мыслитель и большой чудак, отличался поразительным пониманием жизни. Имея совершенно девственную биографию и ни разу не испытав семейных уз, он с удивительной легкостью брался переустроить быт. Глядел, бывало, сей мыслитель в окно, попивая кофий, и думал: «До чего ж бестолково устроен этот свет!»
Вот, скажем, женщины и дети. Казалось бы, цветы жизни. А Шарль глядел глубже. Он брал в руки перо и выводил, что семейство — это сплошное недоразумение. Дети в такой системе, видите ли, только и делают, что орут, дерутся, бьют горшки и работать отказываются. А женский пол и вовсе — паразит общества, который, кроме как потреблением плодов чужого труда, ничем не занимается.
Или взять армию. Порядочному человеку от военных парадов одно удовольствие, а Фурье морщился и объявлял солдат чуть ли не главными тунеядцами. «Сидят, — бывало, скажет он, — на шее у трудового народа и только зря казенные харчи переводят». Туда же философ определял судейскую братию и всю судебную систему — мол, толку от них никакого, одна волокита и обиды.
Спрашивается, как же жить дальше без судов, брака и прочих устоев? А гражданин Фурье всё уже придумал!
Он проповедовал полную свободу половых отношений. Зачем, говорит, запирать страстные человеческие натуры в тесные ячейки семей? Всю эту устаревшую конструкцию надо в корне уничтожить, а людей переселить в большие, красивые дома — фаланстеры. Там, в этих фаланстерах, граждане не будут знать ни в чём отказа. Все страсти, которые при старом режиме считались пороком, должны свободно проявляться. Жены, мужья, дети — всё это упраздняется в пользу всеобщей любви и гармонии.
И ведь удивительное дело! Сам Шарль от роду ни разу не был женат. Всю жизнь, почитай, холостяком прожил, в комнатах своих от пыли чихал. Знатоки его привычек поговаривали, что велик был соблазн порассуждать о плотских утехах на пустой-то желудок, зато в теории он был мастак.
Ходит, бывало, по бульвару, мечтает, как всё человечество возьмется за руки и заживёт в сплошном удовольствии, а сам и копейки за душой лишней не имел, и семью завести не сподобился. Но зато какую грандиозную философию отгрохал — любо-дорого почитать!
Глава 9
Граф Сен-Симон и Новое Христианство
Житие графа Сен-Симона, или Как парижский философ открыл закон всемирного равенства, но остался без штанов.
Гражданин Анри Сен-Симон был, знаете ли, из бывших. Графских кровей. И потомок самого Карла Великого, представьте себе. В юности, значит, Анри этот жил на широкую ногу. Служил в Америках, шпагой махал. А вернувшись в Париж, велел своему лакею будить себя такими словами: «Вставайте, граф, вам предстоит совершать великие дела!»
Ну, лакей будит, а граф лежит себе и думает: «Интересно девки пляшут! Дела делать надо, а в кармане — дырка от бублика». Задумал он тогда устроить в мире полную гармонию и социализм.
Рассуждал гражданин Сен-Симон, прямо скажем, по-научному. Говорит, ежели взять, к примеру, и потерять вдруг во Франции три тысячи самых умных физиков и химиков — это будет форменная катастрофа. А если испарится какой-нибудь там министр, принц или казначей — никто и не заметит, народ даже всплакнет от радости! Такая вот арифметика.
Придумал он, значит, «Новое христианство». Дескать, граждане, давайте жить дружно, уважать рабочий класс и строить светлое будущее. «От каждого по способностям, каждому — по труду!» — кричит с парижских трибун, а сам зубы на полку кладет.
И до того дошло, почтенная публика, что нечем гражданину философу стало за квартиру платить. Был он в ту пору совершенно беден и несчастен. Прямо скажем, сидел без штанов и с голодным желудком. Но от своих идей ни на шаг! Ходил по знакомым, просил взаймы на прокормление своих гениальных мыслей. А публика вокруг пальцем у виска крутит. Богатеи его за социалиста ругают, а бедняки, которым он помочь хотел, и вовсе не понимают, чего этот странный барин в парике от них хочет.
Но ничего не поделаешь — прогресс! Идеи его, знаете ли, в народ пошли. Народу понравилось, что все должны трудиться, а лодырей — долой. Так и помер гражданин Сен-Симон в бедности. А через несколько лет глядь — ученики его школу открыли! Идеи в массы пошли, и стали люди потихоньку понимать, что к чему. Вот вам и философия, граждане!
Глава 10
Анархист Пьер-Жозеф Прудон
Гражданин Прудон, философ французского розлива, ввёл в обиход учение об анархии, доказав, что всякая собственность — суть кража, и её нельзя обосновать по справедливости. Спасение же от этой напасти — общность — по его словам, есть форменное рабство. Вот такой философский конфуз, дорогие товарищи.
— Ей-богу, граждане, — говорил с трибуны этот самый Прудон, поправляя манишку,
— до чего дошла наша жизнь. Возьмём, к примеру, эту самую частную собственность. Ведь это же чистое безобразие и натуральная кража! Ну посудите сами: ежели у вас есть лишний стул, а у соседа нету, так это на каком таком основании? Никакого принципа тут нету, кроме как эксплуатация слабого сильным. Сильный отбирает харчи, а слабый только плачет. Одно слово — грабёж среди бела дня.
Публика в зале заёрзала. Пожилой гражданин в кепке поднял руку.
— А ежели, скажем, все поделить, — робко спросил гражданин, — чтоб, значит, общность была? На равных правах?
Прудон даже в лице переменился и замахал руками.
— Помилуйте! — закричал философ. — Общность — это, граждане, совершенный кошмар и форменное рабство! Это, можно сказать, обратная сторона медали. Ежели собственность есть эксплуатация слабого сильным, то общность — это когда сильного эксплуатирует посредственность!
Народ притих. Прудон, распаляясь, продолжал ходить взад и вперёд:
— Сами подумайте, какая получается картина. В собственности неравенство держится на силе и ловкости. А при общности — на нашей общей бездарности. Оценили сильного человека, который работать горазд, точно так же, как последнего лодыря. В результате что мы имеем? Свобода распоряжаться своими способностями погибает на корню! Частная собственность, граждане, она хоть заставляет человека шевелиться и соревноваться в приобретении благ. А общность? При общности, будьте уверены, начнётся соревнование ленивых. Никто работать не станет, а только ждёт, когда ему на блюдечке поднесут!
— Так что же делать-то? — раздалось из зала.
— А ничего особенного, — развел руками Прудон. — Полная анархия, граждане. То есть чтоб никакой тебе государственной эксплуатации и никакого обобществления. Живите, мол, своим умом, трудитесь, уважайте чужое, и будет вам полная гармония и свобода. Без всяких этих крайностей.
Публика почесала затылки, разошлась по домам, и с тех пор граждане стали с опаской смотреть как на чужие кошельки, так и на общие собрания.